Читаем рассказы

— Серёжа, раз уж ты принял решение обеспечивать свою сестру из своего заработка, то пусть она теперь и берёт на себя заботу о твоём питании и стирке твоих рубашек, — сказала я, даже сама удивившись, насколько спокойно это прозвучало. На кухне пахло подгоревшей гречкой и детским мылом — я только что вытащила из машинки его рубашки, развесила на верёвке у окна, а потом поставила на плиту кастрюлю и отвлеклась на пришедшую квитанцию. Холодная лампочка под потолком жужжала, за стеной кто‑то громко сморкался, в подъезде звякнула дверь лифта...

Я начал откладывать эти сорок тысяч почти год назад. Мама тогда сидела на кухне, в старом халате с вытертыми цветами, и щурилась в свой древний телевизор. Экран подмигивал зелёными полосами, звук хрипел, как больное горло. Она всё говорила: — Ничего, Саш, ещё послужит. Я уже привыкла. А я смотрел, как она, прищурившись, пытается разглядеть лица в этой ряби, и внутри всё сжималось. Я сказал ей тогда, почти торжественно: — Мам, к твоему следующему юбилею куплю тебе новый. Большой, чтобы глаза не портила...

Телефон зазвонил как всегда не вовремя, будто у него отдельный талант находить щель в моём рабочем дне. На экране высветилось: «Игорь». Я автоматически вытерла руки о серую тряпку — только что мыла кружку в маленькой кухоньке нашей конторы, пахло дешёвым моющим средством и остывшим чаем. — Дорогая, — бодро, даже радостно прорезался его голос, как только я нажала на зелёную кнопку, — перечисли, пожалуйста, ещё семьдесят тысяч рублей, мы тут с мамой выбрали для неё отличный ортопедический матрас, который идеально впишется в твою спальню! Слово «твою» ударило громче суммы...

На коврике у двери лежали чужие тапки. Мои мамины, серые с вытертым мехом, я узнала сразу, но рядом стояли новые, блестящие, с золотистой пряжкой. Пахло варёным супом, свежей краской и каким‑то чужим цветочным средством для мытья пола. Как будто я пришла не домой, а в гостиницу, где кто‑то уже успел заселиться до меня. Золовка распахнула дверь так, будто открывала собственные хоромы. — Ну вот, добралась, — певуче сказала она, подавая мне ладонь. В другой руке она держала один‑единственный ключ на новом, ярком брелоке...

Наш город пахнет солью и сваренным асфальтом. Утром, когда я иду в больницу, с порта тянет сырым железом и рыбой, а по дворам — мокрым бельём и щами. Наша прибрежная столица области кажется игрушечной: пара широких улиц, облезлый театр, набережная, где по вечерам все делают вид, что живут не в провинции. Мы с Игорем и сыном живём у его матери, в трёхкомнатной квартире у самого моря. Каждое утро начинается одинаково: детский плач, грохот кастрюль на кухне и голос свекрови, пробивающийся сквозь любые...

Я копила на машину много лет. Так тихо, аккуратно, по‑женски: откладывала понемногу с каждой зарплаты, переводила на отдельный счёт, даже не смотрела лишний раз, чтобы не было соблазна потратить. Для меня это была не просто железная коробка на колёсах. Это была свобода. Возможность не тащить тяжёлые сумки в маршрутке, не зависеть от расписания, в любую минуту сесть и поехать к отцу за город, к подруге в другой конец города, на море когда‑нибудь… Я даже марку не выбирала — боялась сглазить. Просто знала: ещё чуть‑чуть, ещё годик, и я смогу...

Когда я говорю, что на мне держится весь наш семейный кошелёк, я не преувеличиваю. Каждое утро у меня начинается одинаково: противный звонок будильника, тусклый свет серой зимы за окном и мягкое пиканье телефона — это банк шлёт сводку за вчерашний день. Я, ещё не успев продрать глаза, уже знаю, сколько ушло на коммунальные, сколько — на продукты, а сколько — на его очередные маленькие радости. На кухне пахнет вчерашним кофе, хотя его кружка опять стоит недопитая, с тонким коричневым ободком на белом фарфоре...

Субботнее утро началось с запаха кофе и детского шампуня. В ванной плескался мой сын, пускал мыльные пузыри и орал какую‑то песню из мультика, фальшиво, но так счастливо, что у меня внутри тоже становилось светло. Лена хлопотала на кухне, сковородка шипела, в окне лениво тянулся серый двор нашего спального района: одинаковые дома, редкие машины, редкая тишина. Я сидел за столом, глотал горячий кофе и уже в который раз прокручивал одну и ту же картинку. Море. Теплый вечер. Лена в легком платье, у сына ведерко с ракушками, а я лежу на шезлонге и ничего не делаю...

Когда я съехал из нашего города, мне было всего двадцать лет, и я клялся, что вернусь сюда только проездом. Вышло иначе: возвращаться пришлось чаще, чем хотелось. Но в тот день я ехал домой почти с гордостью. Впервые в жизни у меня была своя машина — старая, скромная, с потёртым рулём, но честно заработанная. Не подарок, не одолженная, не по чьей‑то милости. Моя. Ржавые маршрутки ползли по улицам, окраины тонули в сером мартовском снегу, а в телефоне мелькали чужие фотографии: чужие заграничные курорты, чужие блестящие джипы у новостроек...

Я до сих пор помню запах в том душном кабинете: старый табак, застоявшийся в тяжелых портьерах, пыль от папок, перемешанная с чем‑то аптечным. Часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали не минуты, а мою прежнюю жизнь до и после завещания. Я сидела на стуле с жёсткой спинкой, ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. Нотариус монотонно читал текст, слова текли мимо, пока не прозвучало: — Наследницей всего движимого и недвижимого имущества объявляю внучку… Лику… Гул крови в ушах заглушил голос...

Дождь начался еще ночью и к утру превратил дорогу к поселку в сплошное серое зеркало. Я стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу, и чувствуя, как вода просачивается в носки сквозь трещины в старых ботинках. Папка с документами набухла от сырости, картонные края разлохматились, будто и они давно устали от всего этого. За забором, за аккуратной линией елей, поднимались стеклянные громады домов Марины. Когда-то здесь был пустырь и глинистый огород моего отца. Теперь — ее империя. Моя бывшая жена превратила наш общий кусок земли в витрину чужой жизни...

Кастрюля громко звякнула о стол, будто тоже была недовольна тем, что в ней. Макароны слиплись, тонкие ломтики дешёвой колбасы плавали редкими островками в мутном жирке. Я вдохнул запах — знакомый до боли, до тошноты: сваренный наспех крахмал, пригоревшее дно, подсолнечное масло, которое мы доливаем уже из второй недели одной и той же бутылки. Я хотел хотя бы посолить нормально, но соль закончилась ещё вчера. Досыпал со дна солонки пару серых крупинок, которые почти не шуршали. Лера вышла из комнаты в домашнем халате, но с идеально накрашенными глазами...