Читаем рассказы

Я копила на машину много лет. Так тихо, аккуратно, по‑женски: откладывала понемногу с каждой зарплаты, переводила на отдельный счёт, даже не смотрела лишний раз, чтобы не было соблазна потратить. Для меня это была не просто железная коробка на колёсах. Это была свобода. Возможность не тащить тяжёлые сумки в маршрутке, не зависеть от расписания, в любую минуту сесть и поехать к отцу за город, к подруге в другой конец города, на море когда‑нибудь… Я даже марку не выбирала — боялась сглазить. Просто знала: ещё чуть‑чуть, ещё годик, и я смогу...

Когда я говорю, что на мне держится весь наш семейный кошелёк, я не преувеличиваю. Каждое утро у меня начинается одинаково: противный звонок будильника, тусклый свет серой зимы за окном и мягкое пиканье телефона — это банк шлёт сводку за вчерашний день. Я, ещё не успев продрать глаза, уже знаю, сколько ушло на коммунальные, сколько — на продукты, а сколько — на его очередные маленькие радости. На кухне пахнет вчерашним кофе, хотя его кружка опять стоит недопитая, с тонким коричневым ободком на белом фарфоре...

Субботнее утро началось с запаха кофе и детского шампуня. В ванной плескался мой сын, пускал мыльные пузыри и орал какую‑то песню из мультика, фальшиво, но так счастливо, что у меня внутри тоже становилось светло. Лена хлопотала на кухне, сковородка шипела, в окне лениво тянулся серый двор нашего спального района: одинаковые дома, редкие машины, редкая тишина. Я сидел за столом, глотал горячий кофе и уже в который раз прокручивал одну и ту же картинку. Море. Теплый вечер. Лена в легком платье, у сына ведерко с ракушками, а я лежу на шезлонге и ничего не делаю...

Когда я съехал из нашего города, мне было всего двадцать лет, и я клялся, что вернусь сюда только проездом. Вышло иначе: возвращаться пришлось чаще, чем хотелось. Но в тот день я ехал домой почти с гордостью. Впервые в жизни у меня была своя машина — старая, скромная, с потёртым рулём, но честно заработанная. Не подарок, не одолженная, не по чьей‑то милости. Моя. Ржавые маршрутки ползли по улицам, окраины тонули в сером мартовском снегу, а в телефоне мелькали чужие фотографии: чужие заграничные курорты, чужие блестящие джипы у новостроек...

Я до сих пор помню запах в том душном кабинете: старый табак, застоявшийся в тяжелых портьерах, пыль от папок, перемешанная с чем‑то аптечным. Часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали не минуты, а мою прежнюю жизнь до и после завещания. Я сидела на стуле с жёсткой спинкой, ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. Нотариус монотонно читал текст, слова текли мимо, пока не прозвучало: — Наследницей всего движимого и недвижимого имущества объявляю внучку… Лику… Гул крови в ушах заглушил голос...

Дождь начался еще ночью и к утру превратил дорогу к поселку в сплошное серое зеркало. Я стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу, и чувствуя, как вода просачивается в носки сквозь трещины в старых ботинках. Папка с документами набухла от сырости, картонные края разлохматились, будто и они давно устали от всего этого. За забором, за аккуратной линией елей, поднимались стеклянные громады домов Марины. Когда-то здесь был пустырь и глинистый огород моего отца. Теперь — ее империя. Моя бывшая жена превратила наш общий кусок земли в витрину чужой жизни...

Кастрюля громко звякнула о стол, будто тоже была недовольна тем, что в ней. Макароны слиплись, тонкие ломтики дешёвой колбасы плавали редкими островками в мутном жирке. Я вдохнул запах — знакомый до боли, до тошноты: сваренный наспех крахмал, пригоревшее дно, подсолнечное масло, которое мы доливаем уже из второй недели одной и той же бутылки. Я хотел хотя бы посолить нормально, но соль закончилась ещё вчера. Досыпал со дна солонки пару серых крупинок, которые почти не шуршали. Лера вышла из комнаты в домашнем халате, но с идеально накрашенными глазами...

Иногда мне кажется, что наш город тоже пьян. Воздух тяжёлый, с привкусом гари и машинного масла, в окнах напротив всю ночь тускло горят лампочки, как усталые глаза. Я утром иду в банк мимо серых цехов, мимо шиномонтажей и дешёвых столовых, и каждый раз думаю: как же я сюда вжилась, как будто так и надо — жить среди копоти и щёлканья турникетов. Я неплохо разбираюсь в чужих деньгах. Целый день смотрю на обороты по счетам, на чужие ошибки, на их осторожность и жадность. Числа у меня в голове складываются в аккуратные таблицы, только вот своей жизни эта аккуратность почти не касается...

На лестничной клетке было сыро и пахло пылью, старым ковролином и чьим‑то ужином с жареным луком. Я стояла между этажами с одним чемоданом и пакетом, в котором гремели тарелки, и не верила, что всё это – про меня. За спиной хлопнула дверь, щёлкнул замок, и крик Клавдии Петровны, брошенный мне в след, ещё звенел в ушах: «Собирай манатки и на выход!». Я опёрлась лбом о холодную стену и вдруг поняла: выхода у меня действительно два. Вернуться, извиниться, согласиться, что я «перегнула», пообещать, что не буду зарабатывать больше мужа...

— Мама сказала, что мы реализуем твою недвижимость и построим коттедж на всю семью, — Кирилл вошёл на кухню так, будто принёс букет, а не приговор. Улыбка до ушей, в руке пакет с пирожными, на щеке свет от окна. Он ещё не знал, что в моей голове его чемоданы уже летели с балкона, гулко ударяясь о грязный мартовский снег. Запах жареной гречки, чуть пригоревшей, сладкий пар от чайника, тиканье старых бабушкиных часов над дверью — всё это на секунду слиплось в одну тугую точку где‑то в горле. Я смотрела...

Я стояла посреди магазина и никак не верила, что это происходит со мной. Запах кожи и полировки щекотал нос, под ногами поблёскивала натёртая плитка, и продавщица уже в третий раз терпеливо спрашивала: — Ну что, берёте? Я переступила с ноги на ногу. Новые ботинки мягко обнимали ступни, пятке было удобно, пальцы не упирались в носок. Я даже чуть-чуть прошлась до стеллажа и обратно — не цокая, а тихо, уверенно, как будто не я, а какая-то другая женщина, у которой в жизни есть место не только словам «надо», но и «хочу»...

На кухне пахло вчерашним салатом, подогретой картошкой и каким‑то сладким сиропом, которым мама Зои щедро залила пирог. Голова у меня была тяжёлая, не от вчерашнего веселья, а от бессонной ночи: я до самого рассвета перебирала в памяти лица, тосты, пожелания. И конверты. Эти бесконечные конверты, которые мне то совали в ладонь, то запихивали в букет, то незаметно подкладывали под тарелку. Я сидела за столом в мятой домашней кофте, глядела, как свекровь в своём неизменном халате суетится у плиты, и ощущала липкий след от вчерашней помады на кружке...