Ольга Брюс

Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи, чертило на стене длинные желтоватые полосы. Альбина взяла в руки чашку с обжигающим чёрным кофе. Осторожно сделала глоток. Голова тут же отозвалась глухой болью, и она невольно поморщилась. – Дай лучше какую-нибудь таблетку… – Ничего такого нет, – пожал плечами Матвей. На нём была простая белая футболка, обтягивающая плечи, рельеф которых угадывался даже сквозь ткань. – Да? Сам от похмелья никогда не мучаешься? Или скажешь, что ты не пьёшь? – Ну почему? – Матвей...

Почувствовав, что хватка Фомина ослабла, Вика оттолкнула его и поспешно отошла в сторону: – Матвей Вячеславович… – Иди к себе, – бросил он ей, даже не повернув в её сторону головы. – Но я… – Я сказал, иди… Вика, больше не споря, скрылась за дверью, а там прижалась к ней спиной и поднесла пальцы к губам: Игорь прокусил её нижнюю губу до крови, и теперь она не только болела, но и быстро опухала. – Чёрт… – прошептала расстроенная Вика. – Ну почему всё так… Матвей подошёл к ухмылявшемуся Фомину, и выражение его лица было таким, что тот погасил усмешку и невольно отшатнулся от него...

Вика стояла у раковины и тщательно перемывала фрукты, стараясь не смотреть на дверь. Она знала, что сейчас вернётся Андрей, водитель Альбины, в обязанности которого входило, кроме всего прочего, закупать и доставлять в дом продукты. Обычно за покупками он ездил вместе с Алевтиной Михайловной, но иногда делал это и сам. Вообще он был вполне симпатичным мужчиной – невысокий, плечистый, кареглазый, на вид лет тридцать пять, не больше. Вику он никогда не обижал и не старался как-то задеть. Напротив, относился к ней по-доброму, часто шутил и всегда пытался развеселить...

– Дай сюда, – коротко и отрывисто приказал растерявшемуся Никите Владимир, практически выхватил у него из руки телефон и прижал к уху: – Алло, это Олейников. С кем я говорю? Он несколько минут слушал, кивая, будто невидимый собеседник мог видеть его, потом бросил короткое, «Сейчас будем», и отключил вызов. – Поехали! – А? Бледный Никита смотрел на него такими округлившимися от ужаса глазами, что Владимиру ничего не оставалось делать, как вполсилы дать ему затрещину, чтобы хоть немного привести в чувство...

– Ничего, – огрызнулась Вика и со стуком поставила портрет на место. – Не волнуйтесь, Матвей Вячеславович, я ничего от вас не скрываю. А теперь извините, мне нужно работать. Здесь я наведу порядок позже. С вашего позволения… Она подошла к двери, но Матвей и не подумал отступить в сторону, и ей пришлось буквально протиснуться мимо него, на секунду соприкоснувшись с его крепким телом. – Мм-м-м, – раздосадовано простонала Вика и торопливо ушла, ни разу не обернувшись, но физически ощущая, как жжёт ей спину ненавистная усмешка Капкана...

Дни Виктории в особняке Романовых текли размеренно и монотонно, словно вода сквозь пальцы. Она вставала рано, когда за окнами ещё висела сиреневая предрассветная дымка, и первым делом шла на кухню – готовить завтрак для Альбины Геннадьевны и Матвея Вячеславовича. Хозяйка предпочитала есть лёгкие блюда: омлет с трюфельным маслом, свежие круассаны с несолёным маслом и чашкой элитного кофе, в зависимости от настроения – по-венски, макиато или ристретто. Вика быстро научилась подстраиваться под капризный вкус женщины, хотя каждое утро ловила на себе её ледяной, оценивающий взгляд...

Алевтина Михайловна поставила чашку на поднос и кивнула Виктории: – Иди, отнеси ей. И не бойся, если она начнёт расспрашивать тебя. Альбина, конечно, та ещё штучка, но когда ты сумеешь найти к ней подход, все будет хорошо. – А Матвей Вячеславович кофе не пьёт? – Перед ужином – никогда. А вот с утра очень любит. Без сахара и сливок. Ну я тебя всему научу. А теперь неси скорее, Альбиночка не любит ждать. Вика подхватила поднос и направилась к новой хозяйке. Гостиная была выполнена в светлых, модных тонах: жемчужно-серый, белый и редкие вкрапления графита...

Тамара вернулась в пустую квартиру в центре города. Валерий был на работе – он теперь занимался вопросами логистики в компании, которую Аркадий помог открыть сыну. Тамара скинула туфли, прошла в гостиную и села в кресло, глядя на стену перед собой невидящим взглядом. Завещание отца жгло ей душу. Всё досталось Косте и Никите. Она, Тамара, была вычеркнута из жизни Аркадия Сергеевича даже после его смерти. Он не простил ей того, что она была ему не родной дочерью. И наказал за это самым жестоким способом – публичным унижением...

После смерти Зинаиды Тамара надолго замкнулась в себе. Она стала ещё холоднее, ещё отстранённее. Если раньше она хотя бы изображала, что любит родителей, то теперь в её глазах поселилась такая ненависть, которая пугала даже прислугу. Она могла раскричаться из-за любой мелочи, в истерике смести на пол, всё, что попадалось под руку, а ещё перестала улыбаться, шутить и делиться с матерью тем, что происходит в её жизни. Алла Борисовна заметила перемены в дочери сразу. Она видела, как Тамара сидит за...

Тамара родилась в семье, где никто не знал нужды в деньгах, и любовь не была дефицитом, замаскированным под заботу. Алла Борисовна и Аркадий Сергеевич Аксёновы – так звали её родителей. Они были людьми строгими, но добрыми и любящими, хотя Тамара почему-то всегда чувствовала между ними и собой тонкую, почти невидимую стену. Она не помнила, когда впервые поняла, что не любит их так, как должна любить дочь. Это осознание пришло постепенно, как туман, который сгущается с каждым часом. Она росла в...

Чёрный «Лексус» бесшумно подкатил к парадному входу гостиницы «Империал». Летнее солнце отражалось от полированного кузова, заставляя прохожих щуриться и оглядываться на представительного мужчину, сидевшего за рулём дорогой иномарки. Владимир заглушил двигатель, вышел из машины и, не обращая внимания на взгляды зевак, направился к стеклянным дверям. Кондиционер в холле ударил в лицо спасительной прохладой. Он поправил манжеты дорогой рубашки и подошёл к стойке ресепшена. Девушка за стойкой подняла голову и замерла...

В просторном светлом кабинете, где пахло хорошим кофе, кожей и дорогими духами, повисла тяжёлая тишина. Илона, стоя у окна, нервно теребила непослушную пуговицу шёлковой блузки. Её глаза, подведённые идеальной стрелкой, горели негодованием, а голос дрожал от едва сдерживаемой злости. – Никита, я так больше не могу, – выдохнула она, резко обернувшись. – Ты слышишь? Я устала ждать. Каждый раз одно и то же: «Подожди, скоро», «Дай мне время». Сколько можно прятаться по углам, как напакостивший кот? Я устала ублажать тебя здесь, между совещаниями, боясь, что кто-то войдёт...