Борис Чагаров. Настоящие истории

Я приехала в субботу утром – с сумками, как обычно. Привычка осталась. Хотя после того как мамы не стало, прошло два месяца. В квартире больше некому было вести хозяйство. Ключ не повернулся. Я попробовала ещё раз – замок не поддался. Постояла, глядя на знакомую дверь, обитую коричневым дерматином. Потом нажала кнопку звонка. Долго, настойчиво. Открыл Игорь. В футболке, в старых спортивных штанах, которые когда-то оставил у мамы. В квартире за его спиной было темно – шторы задёрнуты. – Ты чего так рано? – спросил он вместо приветствия...

Я пришла с работы в половине пятого, поставила сумку на пол в прихожей, сняла обувь и сразу почувствовала: дома что-то не так. Не то чтобы пахло чем-то необычным – пахло как всегда, привычным домашним запахом. Но было слишком тихо. Виктор обычно в это время или гремел кастрюлями на кухне, или смотрел телевизор. А сейчас – тишина. Я прошла в комнату. Виктор сидел за столом, перед ним лежал лист бумаги, исписанный его почерком – крупным, с наклоном вправо. Он поднял голову, посмотрел на меня и сказал: – Садись...

Ксения заблокировала меня в мессенджере во вторник. Я понял это в среду, когда отправил ей фотографию с тренировки – просто так, без повода, как отправлял сотни раз. Сообщение не ушло. В четверг я позвонил. Пошли гудки, потом сброс. Я позвонил ещё раз – то же самое. Тогда я позвонил Артёму, её мужу. Он ответил сразу. Похоже, ждал. – Виктор Петрович, – сказал он, и я сразу понял, что разговор будет неприятным. Артём всегда звал меня по имени-отчеству, хотя я сто раз говорил: просто Виктор. Он не мог перестроиться, и это было в нём главное – он всё делал правильно, даже когда неправильно...

Я открыл холодильник и минуту смотрел на полку, где обычно лежала картошка. Там стояла кастрюля с чем-то зеленоватым, прикрытая крышкой. Картошки не было. Люба сидела в комнате с книгой. Я заглянул в шкафчик под мойкой – там хранился мешок с картошкой. Мешка не было. – Люб, а картошка где? Она не оторвалась от книги, только перевернула страницу. – Выбросила. Я стоял в дверях кухни. – Как выбросила? – Вот так. Взяла и выбросила. Она проросла, ты её всё равно бы не стал есть. Проросла. Может, и проросла...

В пятницу я доработал смену до конца, дождался, пока остановят участок, и пошёл к отцу в кабинет с заявлением в кармане. Заявление я переписывал трижды: в первом получилось слишком резко, во втором слишком просительно, а третий оставил как есть, потому что переписывать дальше было уже нечего. Отец сидел над нарядами и придавил их локтем, чтобы не разлетелись от сквозняка. Я положил лист перед ним. Он не развернул – накрыл ладонью и отодвинул к краю стола. – С понедельника ты на сборке. Я с Виктором Семёновичем поговорил, тебя поставили к Соловьёву...