Балаково-24

Ключ провернулся не сразу — как будто дверь сама не хотела открываться. Артём надавил плечом, подтянул чемодан ближе и услышал из глубины квартиры бодрый смех. Такой — из телевизора, где люди смеются по команде, потому что так написано внизу: «СМЕЯТЬСЯ». Он стоял на пороге секунды две, не заходя. В голове уже раскладывалось по полкам: командировка закончилась, дом — это пауза, дом — это тёплая точка на карте, где тебя ждут. Он даже заранее придумал фразу, какую скажет жене, когда она выбежит: «Я живой, всё нормально»...

Вернулся я в тот вечер поздно. Не “устал” — именно выжатый. В прихожей сапоги тестя стояли ровно, как на смотровой, дети шмыгнули мимо, стараясь не шуметь, а из кухни доносилось характерное “фррр-фррр”… как будто кто-то точил нож об воздух. Я шагнул внутрь — и он вышел мне навстречу. Черный лохматый пес тёщи. Комок шерсти на пружинах, глаза — как два уголька в печи. Он не рычал громко, он делал хуже: смотрел и тихо предупреждал, что я здесь лишний. И, как обычно, проверил мою правоту зубами — не до крови, но так, чтобы я понял: “Сделай шаг — будет второй урок”...

Вернулся с работы, швырнул ключи в миску у двери и сразу включил телевизор — будто хотел догнать день и заставить его закончиться чем-то нормальным. — Лид… Ли-ида! Иди сюда! — три раза позвал он из комнаты, тыкая пальцем в экран так азартно, как будто там показывали не шутку, а улику. — Ты только послушай, что они творят! Лида стояла на кухне, резала хлеб и улыбалась автоматически: у Севы была эта привычка — приносить ей смешное, как кот приносит мышь, гордо и обязательно “смотри!”. Она вытерла руки...

Никифор проиграл не деньги. Он проиграл паузу между вдохом и выдохом — ту самую секунду, когда ещё можно отступить, рассмеяться, перевести всё в шутку. Но Лука уже положил карты на стол — медленно, как кладут печать на бумагу. — Ну? — спросил он тихо. — Вижу, дошло. Никифор сидел, вцепившись в кромку стола так, будто дерево могло удержать его на месте. Пальцы побелели. На лбу выступила испарина, и он вытер её рукавом, оставив грязный след — как клеймо. — Лука Митрофаныч… — выдавил он. — Не всерьёз же...

— Пап… смотри. Мамка там. Савва сказал это так буднично, будто увидел знакомую учительницу у магазина. Я даже не сразу понял слова — услышал сначала тон: спокойный, уверенный. Детский голос не умеет играть в ложь, когда он действительно верит. Я повернул голову. По кромке воды шла женщина в светлой куртке и длинном шарфе. Ветер тянул ткань за спину, как флаг. Она придерживала волосы ладонью и смотрела на море, прищурившись, как смотрела Вера — когда солнце било с воды и ей казалось, что всё можно исправить...

Я каждый год вешаю гирлянду молча. Дети смеются, спорят, куда посадить звезду, кто-то ищет скотч, кто-то — вторую батарейку. А я в какой-то момент всё равно замираю и делаю вид, что мне просто соринка в глаз попала. Потому что в этой тишине между щелчком выключателя и первым теплым светом лампочек снова появляется папа. Он всегда появлялся некстати — так мне казалось. В детском саду на утренниках он приходил раньше всех и садился сбоку, возле ёлки, словно его поставили охранять игрушки. На коленях — потертая, тяжёлая гармонь в коричневом футляре...

— Кузьмина! — Нина Сергеевна подняла ладонь, будто в аудитории внезапно стало опасно громко. — Повтори, о чём я сейчас говорила. Белокурая Лера с аккуратной косой поднялась слишком медленно — так встают не из-за лени, а когда мысли не здесь. — Вы… говорили… — она замялась, и стыд залил лицо от ключиц до висков. Нина Сергеевна могла бы сказать строго и правильно: “сессия рядом”, “соберись”, “потом будешь краснеть”. Но она увидела: Лера не дерзит. Её как будто унесло в сторону — и она не может вернуться по команде...

Повестка лежала на столе, как чужая ладонь: плоская, холодная, уверенная в своём праве. Остров Сите был залит утренним светом, а у Мадлен Роше внутри — как будто кто-то выключил электричество пятнадцать лет назад и так и не включил. Она пришла в Дворец правосудия заранее. Села на лавку у двери зала, сложила руки на коленях и смотрела на свои перчатки. Слишком белые для такого дня. Слишком аккуратные для того, что она сделала. Ей было двадцать восемь, когда она впервые услышала по телефону: — Это мадемуазель Роше? Медсестра? — Да...

Белый электрокар встал у входа в усадьбу так тихо, что сначала его никто и не заметил. Заметили — когда из него вышла женщина в идеально сидящем костюме и пошла прямо ко мне, через гостей, будто у неё на это есть право. И у неё оно было. Я узнала её по походке ещё раньше, чем по лицу. Такое узнаёшь не глазами — животом. Марианна. Три года назад она взяла у меня 7 500 евро и растворилась так чисто, что в какой-то момент я начала сомневаться: а была ли вообще эта дружба, эти студенческие ночи, эта...

— Лер, пива будешь? — протянул Вадик, уже взрослый, уже с пушком над губой и с тем особым видом, когда ему кажется, что он главный во дворе. Лера стояла у бетонной беседки, держа в руках пакет из магазина. Пакет был тяжёлый, пальцы покраснели от ручек, но она не переставляла его с руки на руку — терпела, как будто так и надо. — Не. — А чего? — Не хочу. Вадик усмехнулся и, как обычно, решил добить: — Да ты вообще… не как все. Ты такой и родилась, такой и помрёшь. Лера посмотрела на него — не обиженно, не зло, а как будто пытаясь понять, зачем человек сам себе делает гадость...

Телефон у меня тихий. Не тот «тихий», когда ты занят и счастлив, а тот, где тишина как ответ. Взрослые дети за последние десять лет почти не общаются: иногда короткий звонок на день рождения — и снова пауза на месяцы. В первое время я воспринимал это как личное поражение. Потом — как наказание. Потом — как приговор. А в какой-то момент поймал себя на странном: я перестал ждать, что они «вот-вот одумаются», и впервые за много лет почувствовал… воздух. Не радость в лоб, а возможность жить, не держась руками за закрытую дверь...

— Маринка — дура дурой, — трещали у колодца, будто воробьи в пустой кормушке. — Кому она там нужна? Четверо… да ещё без бабы в доме. Отработает она себе руки в кровь, да и всё. Я шла мимо с пакетом муки и сахаром на дне, слушала и не слушала. Слова у них всегда одинаковые: сегодня про меня, завтра про другого. Только они не видели того, что я видела ночью. На снегу под моим окном тянулись маленькие следы. Не тропинка — ниточка, как если бы кто-то рисовал пальцем по муке. От соседского крыльца — ко мне...