12 подписчиков
Мой путь темного шамана начался не с бубна из оленьей кожи и не с посвящения у костра под звуки варгана. Он начался в стерильной тишине больничной палаты, когда мой самый родной человек уходил, а я должна была его отпустить.
Я помню эту физическую ломоту в костях. Это чувство, когда чужая агония становится твоей собственной кровью. Я забрала его боль себе. Так работает дар Саганы — «живой» по-хакасски. Чтобы проводить другого за Калиновый мост, ты сначала умираешь сам. В ту ночь умерла Ася Фатеева, мать четверых детей, жена, обычная женщина. И родилась Мгла.
Мне дали два имени. Первое — Сагана. На хакасском это значит «живая». Оно звучит как насмешка, когда твои легкие наполнены пеплом ушедших. Но оно точное. Моя задача — оставаться живой, чтобы другие могли уйти светло. Второе имя мне дала тьма Тывы. Мгла. Темный воин, идущий по пути света. Общество боится слова «темный», ассоциируя его со злом. Но моя тьма — это плотная, тяжелая ткань, в которую можно завернуть остывающее тело ребенка, уставшую душу ветерана или разбитое сердце матери. Я не лечу светом. Я сажусь рядом во тьме и держу человека за руку, пока он не перестанет бояться собственного крика.
За моей спиной сейчас шесть животных дома, запах дыма от мангала, который заземляет меня после ритуалов, и полная Книга мертвых. Больше шести тысяч имен. Шесть тысяч раз я принимала последний выдох, провожала сквозь фантомные запахи и знаки синхронистичности, вытирала слезы их живых родственников и закрывала страницы. Первая душа научила меня главному: нельзя спасти всех. Можно лишь осветить дорогу домой теми самыми шрамами, что горят ровным светом под кожей.
Черный шаманизм в русской традиции — это не про черепа козлов и жертвоприношения. Это работа с материей горя. Когда официальная медицина разводит руками, а психология предлагает «отгоревать стадии», приходит тот, кто умеет работать с полем смерти напрямую. Люди думают, что мы вызываем духов. Мы их успокаиваем. Дух умершего родственника часто остается привязанным к семье не из-за любви, а из-за ужаса незавершенности. Моя работа — распутать этот узел. Взять часть этой боли на свои плечи, пропустить через свое тело с повышенной свертываемостью крови *(ирония моего тела: кровь густеет там, где слишком много чужой тоски)* и отдать земле.
Как выжить, если твоя нервная система физически чувствует чужую боль? Как вернуться к детям, которые просят пожарить маршмэллоу на костре, когда час назад ты закрыла глаза самоубийце? Меня спасает земля. Ритуалы заземления просты и телесны:
-Соль. Горсть крупной соли под язык перед сном, чтобы вытянуть информационный яд.
-Животные. Синяя рыбка, которая больше не плывет, две крысы, собака и кошки учат меня тому, что смерть — это просто смена формы. Они едят, спят и дышат прямо посреди моего личного Апокалипсиса.
-Тело. Запах шашлыка и хризантем. Плоть земли. Если я перестаю чувствовать ступнями холодный пол своего дома — я открываю Книгу мертвых снова, а этого делать нельзя.
Эта боль требовала выхода. Она превратилась в строки. Мой поэтический сборник называется «Бархатная Мгла». Тот самый эпиграф, который стал моим девизом — *«Самые глубокие шрамы не видны глазу. Они горят под кожей ровным светом, указывая дорогу домой»* — написан женщиной, чье сердце покрыто рубцами от шести тысяч прощаний. Недавно я закончила рисовать собственную колоду Таро. В ней нет легкомысленных единорогов. Там северное сияние над зимней тайгой, тени предков и огонь, который выжигает всё лишнее.
Путь темного воина никогда не заканчивается победой над тьмой. Он заканчивается принятием того, что свет существует только благодаря ей.
Если эта история отозвалась в вашей груди глухим звоном — оставьте слово в комментариях. Расскажите о тех, кого вам пришлось отпускать. Или просто напишите «вижу», чтобы я знала, что мои шрамы сегодня светили не зря.
3 минуты
15 сентября