Дневник мёртвой деревни. Рассказ.
день 1
Лес пах прелью и сыростью. Второй день Егор кружил по знакомым с детства тропам, которые вдруг стали чужими и враждебными. Компас, старая дедова вещица, показывал какую-то ерунду, а солнце, единственный надёжный ориентир, было плотно укутано серым одеялом туч. Злость на самого себя давно прошла, сменившись тупым, ноющим чувством голода и холодной, липкой тревогой. Он представлял, как мать будет ругать его за порванную о корягу куртку, а отец молча, с укоризной покачает головой. Эти мысли грели лучше любого костра.
На рассвете третьего дня, продрогший и искусанный комарами, он наконец вышел к знакомому оврагу. Сердце забилось чаще. Ещё полчаса хода, и он будет дома. Он представил, как войдёт в избу, как запахнет тёплым хлебом и парным молоком, как отец оторвётся от дел и начнет ругать, говорить о том как они волновались.
Но тишина, которая встретила его на околице, была неправильной. Она была не сонной, не утренней, а мёртвой. Не лаяли собаки, не мычала скотина, не перекликались соседи. Его шаги по пустой, пыльной улице звучали как удары молота. Калитка их дома была распахнута настежь. Во дворе, в луже засохшей грязи, валялась любимая отцовская кепка.
— Мам? Пап? — его голос прозвучал хрипло и жалко.
В доме царил холод. На столе, придавленная солонкой, лежала записка. Мамин почерк, обычно такой аккуратный, был дёрганым и торопливым.
«Сынок, нас эвакуируют, мы не знаем куда. Появились твари. В городе уже беда. Мы ждали до последнего, но нас забрали силой. Найди нас, Егор. Береги себя. Мы любим тебя».
Он перечитал записку раз, другой, третий, пока буквы не поплыли перед глазами. Твари. Эвакуация. Значит, он здесь один. Совсем один. Ему 17, и весь его мир, всё его будущее только что рухнуло в эту минуту.
Первые сутки он просидел на крыльце, тупо глядя на дорогу и ожидая, что вот-вот из-за поворота выйдут его родители или появится автобус с людьми. Но дорога была мертва. Вторые сутки он провёл, обходя деревню. Ни души. Скот либо разбежался, либо его убили. Огороды сиротливо зеленели, и это было страшнее всего.
На третьи сутки, когда запасы еды в доме подошли к концу, Егор встал. Он подошёл к печи, где отец хранил свой старый, ещё дедовский топор, и взял его в руки. Тяжёлый. Надёжный. Он вышел во двор, где под навесом стояла его гордость — мотоцикл «Восход». Тот самый, что они с отцом перебрали по винтику прошлым летом.
Он провёл рукой по холодному металлу и вдруг почувствовал, как на смену пустоте и отчаянию приходит что-то другое. Холодная, злая решимость. Он не знал, куда уехали родители. Он не знал, что за монстры бродят теперь по лесам. Но он знал этот лес. Знал каждую тропу, каждый овраг, каждый родник. У него был топор, мотоцикл и голова на плечах.
Отец говорил: «Глаза боятся, а руки делают». Он был один. Но он был дома. И помощь не придёт. С этого дня он мог надеяться только на себя.
Он запер калитку, заварил покрепче чай с теми травами, которым научила его мать, и впервые за эти дни позволил себе думать не о прошлом, а о будущем. О том, сколько в погребе осталось картошки. О том, где взять бензин. О том, как устроить засаду на этих тварей, если они сунутся на его землю.
Война только начиналась. И он, семнадцатилетний парень, стал её солдатом.
2 минуты
10 июля