2 подписчика
22 июня
Очень горькая дата и мысль: одним из тех, кто невольно помог нам выстоять летом и осенью сорок первого, был Бенито Муссолини. Звучит чудовищно по отношению к памяти павших. Но за этим парадоксом стоит жестокая правда войны, где трагедия порой откладывается из-за глупости и авантюризма врагов.
Итальянский диктатор, возомнивший себя наследником Цезаря, решил, что сможет легко повторить на Балканах успех Гитлера в Западной Европе. Его атака на Грецию осенью 1940-го обернулась позорным провалом. Греческая армия не просто остановила фашистов, но и отбросила их в Албанию. Этот провал поставил под удар весь южный фланг Оси перед началом главной войны — против СССР. Чтобы спасти недалёкого союзника и обезопасить румынские нефтяные промыслы от английской авиации, Гитлер был вынужден разгребать последствия итальянской авантюры.
Так родилась югославская и греческая кампании вермахта весной 1941 года. «Барбаросса» должна была начаться в середине мая, когда земля уже подсохла, а впереди было русское лето. Но танковые колонны двинулись на Москву лишь 22 июня.
Вот он, месяц, украденный авантюрой Муссолини у немецкого плана «молниеносной войны».
С точки зрения моей семьи, где дед воевал и умер в Ленинграде, а бабушка спасала мать в подполе дома от бомбежек (фронт не дошёл до них несколько километров), этот «подарок судьбы» воспринимается без тени иронии. Цена этого месяца известна каждому, кто глубоко изучал историю 1941 года. Когда немецкие танки, увязнув в октябрьской грязи, а потом и застыв в ноябрьские морозы под Москвой, потеряли темп. Блицкриг был сорван. Они не дошли до столицы считанные километры. Те самые дни и недели, которые они потратили на Балканах, решая проблемы закомплексованного дуче, обернулись для нас неделями, необходимыми для переброски сибирских дивизий, для возведения укреплений на Можайской линии, для того, чтобы московские народные ополченцы, плохо обученные и недовооруженные, успели занять позиции.
Конечно Муссолини не «спас» Москву. Нет. Москву спасли ополченцы-москвичи, бойцы Панфиловской дивизии, курсанты Подольских училищ, сибирские полки в белых маскхалатах, труженики тыла, которые недоедая делали снаряды и собирали Т34. Победу ковали люди своей кровью, нечеловеческой стойкостью и умением учиться воевать, теряя товарищей.
Но горькая диалектика истории заключается в том, что их подвиг мог бы просто не успеть свершиться, если бы у врага было на 4–5 недель больше летнего времени. Гитлеровская машина была отлажена и сильна, но она была настроена на один смертельный, стремительный бросок. И неадекватный союзник нацистов, со своими имперскими фантазиями, сбил этот прицел. Он внес хаос в четкий немецких график.
Поэтому, глядя на карту боев 1941 года, я испытываю сложное чувство. Это, конечно, не благодарность отцу итальянского фашизма (он принес не меньше горя, участвуя в оккупации и посылая свои экспедиционные корпуса на Восточный фронт, где они также запятнали себя карательными операциями).
Сложное чувство оттого, что пороки врагов: спесь, переоценка сил, политиканство дали нашим дедам и прадедам маленький, но жизненно важный люфт времени. Эта месячная фора, вырванная у судьбы бездарностью и амбициями дуче, позволил героизму советских людей стать не трагическим реквиемом по проигранной битве, а фундаментом первой великой Победы, от которой мы начали долгий путь к Берлину. Память об этом — не попытка умалить подвиг предков, а понимание того, на каких тончайших, почти невидимых нитях висела тогда судьба нашей страны.
2 минуты
24 июня