13 подписчиков

Я пришёл в консерваторию после концерта. Инструменты ещё не убрали. Спросил, можно ли поговорить. Они согласились (не спрашивайте как).

Я: Скрипка, ты главная? Тебя всегда видно, ты стоишь впереди.

Скрипка (женским голосом, высоким, чуть истеричным): Главная — это громко. Я, скорее, голос. Тот, который плачет. Я могу быть нежной, могу — злой. Могу изображать бурю, а могу — любовный шёпот. Меня любят композиторы, потому что я близка к человеческому голосу. Но выше. На октаву.

Я: Чего ты боишься?

Скрипка: Фальши. Одна неправильная нота — и весь романс насмарку. Слушатели морщатся. Мы, скрипки, перфекционистки. И ещё смычка боимся — когда плохой смычок, звук скрипит, как несмазанная телега. Позор.

Я: А виолончель? Почему она такая грустная?

Виолончель (мужской, низкий, бархатный): Я не грустная. Я серьёзная. Мой диапазон — человеческий голос в его самом сокровенном тембре. Я могу петь басом, могу баритоном. Я — философ оркестра. Скрипки суетятся, флейты щебечут, а я сижу и думаю. Думаю вечные мысли про вечное.

Я: Про что думаешь?

Виолончель: Про то, зачем нас вынесли на сцену, если половина зала спит. Про то, почему люди приходят на Баха, а потом слушают эстраду. Про то, хорошо ли я настроена. Вечное.

Я: А ты, флейта? Ты всегда на заднем плане.

Флейта (женский, лёгкий, с присвистом): Мне и на заднем плане хорошо. У меня голос птицы. Я не для драм, я для пасторалей, для утра, для весны. Могу, конечно, и грустно, но редко. Моё дело — добавить воздуха. Без воздуха музыка задыхается.

Я: Тебя обижает, что ты не главная?

Флейта (смеётся): Бог с тобой. Если бы я была главной, у слушателей через минуту болела бы голова. Моя частота — высокие ноты — утомляет. Я — пряность. Немного, но без меня никак.

Я: Гобой! Ты чем знаменит?

Гобой (надрывно, с акцентом): Настройкой. Слышал, как перед концертом гобой играет «ля»? Это даю я тон. Оркестр настраивается по мне. Потому что моя нота устойчивая, не плавает. Я — камертон. Горд? Есть немного.

Я: А контрабас? Ты вон там, сзади, тебя почти не видно.

Контрабас (голос из низа, из самого низа): Меня слышно, а не видно. Это главное. Я создаю фундамент. Без меня всё парит в воздухе — скрипки, флейты, гобой. Я — земля. На мне стоит дом. Не видишь — это нормально. Но когда я ошибаюсь или выпадаю — весь оркестр валится. Так что не обижай контрабас.

Я: А ударные? Барабаны? У вас же нет мелодии.

Литавры (громко, раскатисто): А мелодия — не главное! Ритм — главное. И момент. Мы делаем акценты, мы подчёркиваем драму. Без нас Бетховен звучит скучно. С нами — взрыв!

Я: Ты, арфа, почему одна, в стороне?

Арфа (лениво, перебирая струны): Потому что я особенная. У меня сорок семь струн, пальцы путаются. У меня голос — как сон. Я не всегда нужна, но когда нужна — создаю магию. Волшебство. Представь Чайковского без арфы в «Щелкунчике»? То-то. Так что стою в стороне, но вы меня помните.

Я: Дирижёр — он кто? Главный?

Все хором: Дирижёр — это мы все вместе. Он даёт нам воздух, показывает начало, конец, громкость, настроение. Он — наше зеркало. Плохой дирижёр — мы звучим плохо. Хороший — мы летим. Но мы не рабы. Мы партнёры.

Я: Последний вопрос. Чего вы хотите от слушателей?

Скрипка (тихо): Чтобы слушали. По-настоящему. Не в наушниках фоном, а сели, закрыли глаза и слушали.

Виолончель (серьёзно): Чтобы не боялись. Классика — это не страшно. Это про жизнь.

Флейта (звонко): Чтобы улыбались. Иногда.

Литавры (громогласно): Чтобы в конце хлопали! Серьёзно! Мы любим аплодисменты!

Арфа (лениво): Чтобы учили наши имена. Не просто «концерт», а «Бетховен, концерт для скрипки с оркестром, ре мажор, опуус 61». Это уважение.

Я (ухожу): Спасибо, инструменты. Договорились. Буду слушать лучше.

Контрабас (последнее, из-под пола): И не храпи. Пожалуйста. Слышно ведь.

3 минуты

2 дня назад