Пророк
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Источник: А.С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 т. М., 1956—1962.
1826 г.
Развернуть
Стихотворение написано в русле романтизма (в главном герое есть черты романтической личности — сильной, исключительной, одинокой и противопоставленной всему миру благодаря своему дару, избранности и божественной миссии). Жанр произведения определяется как притча или духовная ода. Оно относится к философской лирике.
Композиция
Стихотворение не разделено на строфы. Можно выделить в его лирическом сюжете три части:
скитание по пустыне и встреча с серафимом;
преображение героя: серафим наделяет его особым зрением и слухом, мудростью и даром вдохновенной речи;
перерождение героя волей Бога из человека в пророка, наделение божественной миссией.
Система образов
Повествование ведётся от лица пророка. Его образ — человек не современный автору, а древний, живущий среди природы. Он «духовной жаждою томим», то есть находится в поиске истины. Он рассказывает о своих чудесных видениях бесхитростно и просто. Явление серафима не удивляет его[2].
Образ серафима зыбкий, существующий словно на грани реальности и аллегории[2]:
Перстами лёгкими как сонМоих зениц коснулся он...
У будущего пророка благодаря серафиму не просто «отверзлись зеницы», то есть открылись глаза. Зеницы названы «вещими» — мудрыми. Это значит, что он стал способен видеть грани реальности, прежде от него скрытые. Сравнение «как у испуганной орлицы» оживляет конкретную, чувственную основу этой метафоры. Оно создаёт зримый образ широко открытых настороженных глаз, испугавшихся неожиданно открывшегося незнакомого мира[2].
Моих ушей коснулся он, —И их наполнил шум и звон:И внял я неба содроганье,И горний ангелов полёт,И гад морских подводный ход,И дольней лозы прозябанье.
В этой картине пророк одновременно познаёт всё, что творится в разных стихиях: на земле, в небесах, под водой. Ангелы в этой картине мира столь же реальны, как морские гады и прорастание лозы. Причём познаёт всё это пророк не зрением, а слухом. Мир предстаёт перед ним в звуках[2]. Серафим не только дарит герою особые зрение и слух, но и наделяет его мудростью, способностью понимать всё, что он видит и слышит. Затем серафим превращает мудреца в пророка, который не только слышит и понимает, но способен донести эту мудрость до других, раскрыть их сердца. Серафим заменил его «грешный язык» «жалом мудрым змеи», то есть наделил его вдохновенной речью, а трепетное (здесь это означает «подверженное страху», «пугливое») человеческое сердце — пылающим углём (символом вечного горения). Последний дар серафима особенно мучителен для героя[2]:
И вырвал грешный мой язык...И он мне грудь рассёк мечом,И сердце трепетное вынул,И угль, пылающий огнём,Во грудь отверстую водвинул.
Путь поэта-пророка мученический, он обречён на лишения и страдания. Пик его страданий изображается как смерть: «как труп в пустыне я лежал». Оживляет его и наделяет миссией несения истины уже не серафим, а Бог. Так человек умирает и буквально перерождается в пророка[2]:
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
В финале человек только становится пророком, но стихотворение не раскрывает, какую именно истину он принесёт людям t.me/...araa
3 минуты
19 декабря 2025