12 подписчиков
ОСКОЛКИ ДОВЕРИЯ: ЦЕНА ОДНОЙ ОШИБКИ.
Его звали Максим Фризен, и его тень преследовала меня с самого детства. Он был тем самым мальчишкой с бурным и несерьёзным нравом, связи с которым я всегда избегала. Лишь однажды, в 2018-м, наши пути ненадолго пересеклись, но его склонность к бутылке быстро всё расставила по местам. Однако жизнь — мастер сложных сюжетов.
В 2024-м мой мир рухнул: мой муж, ушедший по контракту, погиб. Боль была всепоглощающей. И вот, в декабре, в моих сообщениях «ВКонтакте» всплыло имя Максима. Он писал, что вышел на свободу. Говорил, что теперь он другой — серьёзный, повидавший жизнь. Он знал о моей потере. Его слова, полные показной рассудительности, упали на благодатную почву одиночества и горя.
Потом он пропал. А когда появился вновь, его рассказы были выкрашены в цвета ада. Он жаловался на травму колена, на безразличие армейского начальства, на то, как их, раненых, снова и снова бросали на эвакуацию под огнём. В его голосе звучала такая обречённость, что моё сердце, и без того израненное, отозвалось жгучим состраданием. Мне захотелось его спасти.
Встретила я его под Подольском в феврале 2025-го. Его привезли на чёрном «Мерседесе» с его товарищем, «Гризли». Максим выглядел измотанным героем. Он рассказывал, как они чудом вырвались из зоны боевых действий, минуя взрывы и горящие дома, как платили огромные суммы за командировочные. Позже я узнаю, что сумма была в двадцать раз меньше, но тогда его истории казались правдой, пахнущей дымом и порохом.
Я приютила их у себя. Так началась моя дорога в никуда. Я везла его к матери в Тольятти, потом в Санкт-Петербург, а затем в Лугу, где располагалась его часть. Все расходы легли на мои плечи. Он объяснял это просто: все его сбережения ушли на помощь раненым, на какую-то спецтехнику. Я верила. Верила, потому что дети, мои трое детей, потянулись к нему с первой же встречи. Это стало решающим аргументом.
21 февраля мы поженились. Я, всё ещё нося в себе боль утраты, отнеслась к этому как к новому началу. Он оформил опеку на детей, составил генеральную доверенность на меня — чтобы я могла решать вопросы с его лечением и увольнением. Он рисовал картины нашей общей жизни, где я — его тыл и надежда. Я чувствовала себя нужной.
Но чем больше я вкладывалась в него — деньгами, силами, нервами — тем тревожнее становилась атмосфера. Его отпускали из части за «немаленькие суммы», которые я передавала ему в руки. Его истории о боевых заданиях в Курской области были полны драматизма: он рассказывал о вражеском огнемёте, о том, как они сидели под мостом, пока по ним «работал танк». Я ночи напролёт не спала, читая молитвы, пока он, как выяснилось, спокойно отдыхал на пункте дислокации, жарил шашлыки и парился в бане, будучи постоянно пьяным.
Поездка на свадьбу его друга, скандалы, требования — его характер проявлялся всё отчётливее. Я настаивала на обследовании ноги. Результаты КТ повергли меня в ужас: перелом, синовит. Это не совпадало с историей про разрыв связок. Но его жалобы, его демонстративная боль вызывали во мне ту самую жалость, которой он так ловко манипулировал.
2 минуты
29 сентября 2025