Бокал был разбит до основания — ни одной гладкой поверхности, ни одного уцелевшего осколка. Я снова и снова собирала эти кусочки, старательно соединяя их липким, противным клеем. Ладони всё ещё помнят тягучую липкость, а взгляд — нервные линии неудачных склеек, и даже сквозь прозрачность стекла свет уже ложится не так, как прежде. Всё равно я наполнила этот бокал и поставила его на полку, среди других, будто он ничем не отличается — но стоит только приглядеться, и всё становится видно.