Дверь хлопнула так, что старый крючок на вешалке в прихожей звякнул и чуть не сорвался. Лариса стояла у плиты, вяло помешивая суп – картошка уже разварилась, а лаврушка всплыла на поверхность, как утопленник. Пар поднимался к потолку, цепляясь за тусклый свет лампочки, а её руки дрожали – не от холода, а от слов, что всё ещё кололи, как занозы под ногтями. «Ты сама виновата, Ларис. У других жён дом сияет, дети в струнку ходят, а ты даже полы вымыть не можешь по-человечески». Олег бросил это утром, уходя, и голос его – резкий, с хрипотцой от сигарет – до сих пор звенел в голове. Когда-то она рисовала...