И это не запальчивость новоинтерпретатора, а опыт, приобретённый при переводе последней строфы первой части «Фауста» И.В. фон Гёте. Оказывается, несчастный, обессиленный Б.Л. Пастернак не имел возможности понять уже первую строку Мистического хора. Gleichnis здесь не может быть ни символом, ни сравнением, ни уравнением. Это призрак, марево, зыбкость, кажимость, мираж. И Alles Vergängliche понять как Все преходящее можно только с наскока, впопыхах. Дело не в том, что «оно» шагает, идёт, перемещается и вот-вот уже пройдёт, закончится (семантика приставки ‘пре_’), а в том, что идёт мимо, не затрагивая нас, не касаясь. «Оно» всё – не преходящее, а мимолётное, сегодняшнее, наносное и пусковое, мелкое, недостойное внимания, оно нам лишь мерещится как нечто важное, вглядываться надо дальше и глубже, туда, где горизонт гнётся, где дна не видно, мечтать и загадывать немыслимое, неосуществимое, как никто не осмеливался, «на том стою», «ich kann nicht anders», только тогда получится что-то стоящее. Все переводчики, начиная с В.А. Вяземского, ни за что, ни при каких обстоятельствах, кроме недомогания, не передали бы последние две строки как «Вечная женственность, Тянет нас к ней». Это даже не подстрочник, а машинный перевод в те времена, когда про компьютеры слыхом не слыхивали. В переводе появляется либидозный оттенок, намёки на который непозволительны не потому, что И.В. фон Гёте чужд фривольности, а потому, что его (оттенка) нет у автора. Das Weibliche, weibliches Geschlecht, genauso wie das Weib – все они не только фонетически близки к прилагательному weich, которое появилось не для пропаганды деторождения и семейных ценностей, а для тех же целей, для которых в Наумбурге около 1000 года поставлены рядом граф Эккехард и его супруга Ута. Она действительно Zieht uns hinan, но в том же смысле, что и «инь–ян» для китайцев. Её нежность расцветает только на фоне его брутальности, и его мужественность становится возможна лишь благодаря её женственности, сколько бы крови он ни пролил своим мечом. Предыдущие строки у И.В. фон Гёте словно высечены двуручным пером, громко, одним ударом, победительно, попирая одной ногой поверженную скалу, а последние две как будто протягивают руку той, для которой скала и была повержена, и совершены все подвиги, и только тогда появляется смысл махать и мечом, и пером.