Автор рассказов Толяныч.

Следующий день прошел в тумане. Елена двигалась на автомате. Воспоминания о сне всплывали обрывками в самый неподходящий момент: когда она мыла посуду, чувствуя тепло воды на коже, или когда солнце через окно падало на шею...

В доме Артема и Елены всегда была тишина и порядок. Прочный, годами выверенный союз двух взрослых людей. Елена, несмотря на свои сорок, была той, на ком мужчины останавливали взгляды — миниатюрная, с красивой фигурой, которую поддерживала йогой...

Грех был не в самом акте, а в последовавшей тишине. Так я убеждала себя, цепляясь за ложь, как за спасательный плот в бурлящем море вины. Мой муж, Алексей, крепко спал рядом со мной, его дыхание в темноте было ровным, доверительным. Каждый выдох был словно обвинение. Я только что вернулась, и аромат чужого одеколона всё ещё призрачно шептал на моей коже, сливаясь с привычным лавандовым ароматом моих собственных духов. Его звали Николай. Мы познакомились на благотворительном гала-вечере по сбору...

Он был штормом, а она – неподвижным, холодным утесом, о который разбивались все его волны. Артём привык брать желаемое силой, обаянием или деньгами. Но София стояла перед ним, прямая и спокойная, и её молчаливый отпор был крепче любой брони. Он хотел её с той самой минуты, как увидел на корпоративе – невысокую, хрупкую, с пшеничными волосами и огромными серыми глазами, в которых читалась насмешка над всем миром. И в первую очередь – над ним. Его влечение было отравлено злостью. Она игнорировала...

Три дня. Семьдесят два часа бесконечного кошмара, каждый миг которого был наполнен болью, страхом и ледяным одиночеством. Я прятался в пещере над рекой, куда добрался после битвы в часовне, искалеченный телом и душой. Рана на бедре гноилась, несмотря на все мои попытки очистить ее, а плечо пульсировало тупой, неумолимой болью. Но физическая агония была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Каждую ночь мне снился Каэлан. Я видел, как его тело растворяется в ослепительном свете, чувствовал жар взрыва на своей коже, слышал тишину, последовавшую за ним...

Боль в плече пульсировала в такт ударам сердца, каждый шаг по лесу отзывался огненной волной, поднимающейся от раны к мозгу. Я зажимарукой поврежденное место, чувствуя, как кровь продолжает сочиться сквозь пальцы, липкая и теплая. Лес вокруг казался неестественно тихим, будто сама природа затаила дыхание, ожидая исхода моего бегства. Каждое дуновение ветра заставляло меня вздрагивать. Мне слышались шаги преследователей в шелесте листьев, виделись черные тени в каждом повороте тропы. Ониксиум на...

Холодный камень склепа въелся в колени, но я не смел пошевелиться. Дыхание застывало в легких, когда я прислушивался к звукам снаружи — тяжелые шаги, скрежет металла о камень, приглушенные голоса. Они нашли нас. После столетий уединения и тайны, Тьма достигла сердца нашего убежища. Мои пальцы сжали древний амулет, висящий на груди. Сердцевина — камень, мерцающий словно заключенное в ловушку северное сияние — излучала едва заметное тепло. Ониксиум. Артефакт, защите которого я посвятил свою жизнь...

Первое, что я заметил, – это тишина. Не отсутствие звука, а его полное поглощение. Какофония города – отдалённый вой сирены, гул шин по мокрому асфальту, гул тысяч далёких жизней – просто исчезла. Её место занял низкий, гулкий гул, звук дыхания самого мира. Воздух, густой и сладкий, с ароматом цветущих ночных цветов и влажной земли, наполнил мои лёгкие, и на мгновение я забыл, как здесь оказался. Только что я шёл по забытой тропинке через лес на окраине города, держа в руке карту из какой-то странной, на вид древней книги...

Когти мои впивались в базальтовый уступ Остроглава, самого высокого пика Хребта Мира. Отсюда, с вершины мира, мое царство простиралось до самого туманного горизонта. Я – Заррион, Падший Крон, Повелитель Стальных Крыльев. Мое тело, отточенное веками битв, было не плотью и кровью, а живой мифриловой бронёй. Мои крылья, расправленные под свинцовым небом, звенели, как тысяча обнажаемых клинков. И сейчас я наблюдал за началом конца. Война Драконов. Не конфликт из-за клочка охотничьих угодий или жалкой пещеры с самоцветами...

Путь в Чёрные Горы был испытанием, которое проверяло не тело, а саму душу. Воздух здесь был густым и едким, пахнущим серой и остывшей золой. Деревья стояли голые, искривлённые, как скелеты великанов, а с неба, закрытого ядовито-жёлтыми тучами, изредка моросил кислый дождь. Светящийся лист на груди Лиры пульсировал тревожным, приглушённым светом, а Слеза Древа в её зажатом кулаке отзывалась на близость скверны болезненным жжением. Она шла по руслу высохшей реки, вода которой когда-то отравленной струёй просочилась в священные подземные пласты Векового Перелесья...

Возвращение в мир смертных было похоже на пробуждение от самого яркого сна. Шумная деревня у границ леса показалась Лире плоской и унылой. Воздух пах дымом и луком, а не звездной пылью и тайной. Люди, с их суетой и громкими голосами, резали слух, привыкший к мелодичным шепотам леса. Она несла в себе тишину Векового Перелесья, как драгоценный сосуд, и боялась, что одно неловкое движение расплескает его. Светящийся лист, завёрнутый в шёлковый платок, она спрятала на груди, под одеждой. Он излучал...

Там, где заканчивались карты и угасали тропы, знакомые смертным, начинался Вековой Перелесье. Воздух здесь был густым, как мёд, и пах дождём, звездной пылью и древней землёй. Солнце пробивалось сквозь сплетение крон величественных деревьев не лучами, а жидким, зелёным золотом, которое окрашивало всё вокруг в изумрудные и аквамариновые тона. Мхи, бархатистые и глубокие, поглощали каждый звук, и царила тишина, не мёртвая, а звенящая, наполненная биением невидимых сердец. Именно сюда, вопреки всем предостережениям старейшин, ступила Лира...