Артём готовит

Меня буквально потряс звонок в дверь — резкий, настойчивый, такой, от которого вздрагиваешь и хочется сделать вид, что тебя нет дома. Но муж, конечно, распахнул дверь первым, и я сразу услышала её голос: — Дети, я решила! Переезжаю к вам! Вот так, без приветствия, без паузы, без объяснений. И стояла она — его мать — вся довольная, сияющая, с чемоданом, который подозрительно напоминал походный. Мы с мужем жили в студии — студии, Карл! Если сказать красивее, то «пространство открытой планировки», но...

– «Я выходила за тебя замуж, а не подписывала договор на обслуживание твоей мамочки!» — сказала я так резко, что сама услышала, как звук раздался эхом по всей квартире. Муж стоял прямо напротив меня, одной рукой уже тянулся за ключами. У него было то самое выражение лица, от которого у меня внутри давно всё подворачивалось: смесь удивления, усталости и какой-то непрошенной обиды. – А что такого? Надо съездить, помыть. Ты же знаешь, у неё «спина ноет». – Спина у неё ноет только тогда, когда речь идёт о тряпке и тазике! – взорвалась я...

— «Возьмём микрокредит и отправим мою маму на юг на неделю!» — радостно выпалил муж, едва я сняла обувь после смены. Он стоял посреди кухни, размахивая телефоном, будто держал в руках ключи от счастья. Глаза горят, щеки румяные, словно он только что выиграл миллион, а не потерял работу месяц назад. Я застыла. Сумка съехала с плеча и плюхнулась на пол. — Ты это… серьёзно? — спросила я, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать, будто кто-то стукнул по тонкому стеклу. — Конечно! Мамке давно надо развеяться...

— Сиди молча, — сказал Глеб тихим, но хлёстким голосом, даже не взглянув на Алину. У неё даже спёрло дыхание. Она попыталась сохранить спокойное выражение лица, хотя ощущала, как жар медленно поднимается к щекам. Стол накрыло неловкой паузой — короткой, как вздох, — и друзья Глеба быстро перевели разговор обратно к своим «важным» темам. Алина сидела рядом, стараясь не выдать, как же ей обидно. Она ведь всего лишь хотела добавить мысль, вставить пару слов, чтобы поддержать тему. Но Глеб оборвал её так, будто она делает что-то недопустимое… или смешное...

Они снова сидели вдвоём на кухне — муж и его отец, и смеялись так громко, будто я у них в доме шут на полставки. И ведь каждый раз одно и то же начинается с какой-нибудь мелочи. Стоит мне наклониться за противнем, как тесть тут же, довольный, хмыкает: — Гляди, сынок, как смешно она согнулась. Ну кто так делает? А муж — мой, родной, с которым я по жизни идти собралась — подхватывает, будто ему в детстве команду «смейся!» встроили. — Да она всё делает по-своему, пап. Не переделать. И вот это «по-своему» звучит так, будто я — особый вид недоразумения...

— Ты никто! И звать тебя никак! — свекровь буквально выплюнула слова мне в лицо. — И вообще, слово твоё ничего не значит! Я замерла у стола, держа полотенце в руках, как щит, хотя толку от него было ноль. Хотела — всего лишь! — чтобы мой муж не отдавал ей деньги на отпуск. Не кричала, не уговаривала, не требовала. Просто сказала: «Давай в этот раз обойдёмся, у нас своих расходов выше крыши». А в ответ получила такое, будто я покусилась на святое. Она шагнула ближе, глаза сверкали так, что казалось — вот-вот вылетит искра и подожжёт линолеум...

— От тебя толку нет, — сказал он, даже не повышая голоса. Сухо, будто давно репетировал. — Тебе только с внуками нянчиться. И стоял, смотрел так, словно перед ним не жена, с которой прожито полжизни, а непонятная помеха на пути к его «новой, свободной жизни». Я будто потеряла опору под ногами. Он застёгивал куртку, не глядя в мою сторону, бросил на стул свёрнутую рубашку — ту самую, что я аккуратно гладила утром. Потом сказал: — Я ухожу. Так будет лучше для нас обоих. Слово «нас» прозвучало особенно подло...

— «Кому ты нужна, старая дева? Тебе пятьдесят. Терпи и радуйся, что я вообще рядом», — произнёс он, лениво бросив взгляд поверх телефона. Сказал и даже не заметил, как у меня дрогнуло лицо. Хотя нет, заметил — просто ему было всё равно. Он стоял посреди гостиной, уверенный, разнесшийся, как петух, который дорвался до свободного выгула. На рубашке — губная помада, на лице — самодовольство, внутри — убеждённость, что жена у него безотказная, стерпит, проглотит, привыкнет. — Ты где был? — тихо спросила я...

— «Зачем тебе эта деревенщина, сынок?! Гони ты её в шею!» — прошипела она тихо. Думала, не слышу… А я стояла в дверях кухни, с мокрыми руками, которые предательски дрожали, и слушала, как меня выталкивают из собственной жизни. Муж застыл у раковины, плечи подняты, будто он сам — школьник, которого отчитывают за двойку. Я видела его в отражении стеклянного шкафа: как он мнётся, что-то бормочет, будто пытается выбрать слова. А свекровь — высокая, тонкая, с нервным лицом, всё время прикусывающая губу, — давила на него своим привычным “я лучше знаю”...

За столом пахло мандаринами, запечённой курицей и майонезом, который я каждый год обещала себе больше не покупать. Гирлянда нервно мерцала, будто чувствовала, что сейчас что-то произойдёт. — Ну… — сказал он, отодвигая тарелку с оливье. — Я решил. С нового года хочу начать новую жизнь. Я замерла с вилкой в воздухе. Даже не моргнула. Только внутри, где-то под рёбрами, раздался такой хлопок, будто шампанское открыли под сердцем. Он смотрел мимо меня — на свечу, на тарелку, на измученную салфетку, которую он терзал пальцами...

— Ты вообще кто такая?! Твоё дело — готовить и молчать в тряпочку! — свекровь взвыла так, что даже муха на подоконнике застыла. — Я сказала: ремонт мне нужен! И вы обязаны! Она почти легла грудью на мой стол, словно хотела продавить меня физически. Но гвоздь ситуации был в том, что мы находились в моём доме. В квартире, что осталась от моей бабушки — тихой, доброй женщины, которая при жизни боялась громких голосов и несправедливости хуже грозы. А я… я всего лишь спросила: — А с чего мы должны оплачивать ремонт в вашей квартире? Вот и всё...

Я шла домой, устало кутаясь в шарф, когда взгляд случайно зацепился за освещённое окно дорогого ресторана. Знаете, те окна, за которыми жизнь будто идёт в другом измерении — там блеск, лоск, смех, тарелки, на которых еда стоит дороже, чем наши еженедельные покупки. И вот за одним из таких окон… она. Сестра моего мужа. Вся разодетая, сияющая, с бокалом вина, как будто с афиши жизни «успешной женщины». И перед ней — лобстер. Огромный, красный, со всеми этими клешнями, на которые мне даже смотреть смешно: я их видела разве что по телевизору...