Артём готовит

Стоило Маше открыть калитку новой дачи, как её муж выдохнул: — Ты это видишь?.. И они оба уставились на крыльцо, заваленное коробками, мешками и странными свёртками, будто сюда незаметно переехал музей старого быта. Над всем этим великолепием гордо возвышалась табуретка с трещиной, как трон древнего короля. И тут же из-за забора раздалось бодрое: — Деточки, я вам ещё коврики привезла! Отличные, почти не протёртые! Сердце у Маши сжалось. Вот оно — то самое чувство, когда мечта превращается в сатирическую постановку...

— Ты ещё будешь мне тут рассказывать, как жить?! Забирай сына — и выметайся! Слова сорвались так резко, будто кто-то внутри дёрнул невидимую пружину, которая годами была натянута до предела. Она сама от собственного голоса вздрогнула. Он прозвучал твёрдо, громко — не похож на тот её обычный мягкий тембр, которым она привыкла сглаживать чужие неровности. Брат мужа застыл посреди кухни. — Ты… это кому сейчас сказала? — и глаза у него стали маленькими, как у человека, которому впервые в жизни не дали сесть в чужое кресло...

— «Да сколько можно?!» — это первое, что мелькнуло у неё в голове, когда в дверях снова возник он — брат мужа, будто выросший из воздуха, и рядом его десятилетний вихрь, уже тащивший в прихожую кроссовки, рюкзак, какую-то липкую палку и непонятно откуда добытую пластиковую корону. Она стояла у плиты, мешая суп, и чувствовала, как внутри поднимается то самое знакомое дрожание — как лампочка, которая мерцает перед тем, как окончательно сгореть. Муж на работе, в квартире тишина… вернее, была. А теперь — снова они...

— «Да что ж это такое…» — только и успела выдохнуть Марина, когда ключ в замке щёлкнул слишком уверенно, будто хозяйка дома была вовсе не она. В дверях стояла свекровь — Надежда Петровна, статная, собранная, будто не в гостях, а на проверке порядков в офицерской части. На ней пальто цвета стерильного снега, губы поджаты, глаза щурятся так, словно уже знают: сейчас будет разочарование уровня вселенской несправедливости. Она обвела взглядом кухню, заглянула в холодильник — и тут же хмыкнула так выразительно...

С утра всё шло как обычно — будто день сам по себе катился по знакомым рельсам, не обещая ничего необычного. Он шагал по кухне в своей стоптанной домашней обуви, бормотал что-то про цены и погоду, а я пыталась привести в порядок мысли перед рабочей неделей. Казалось бы — обычный воскресный вечер, спокойный, как и всегда. Я резала овощи на ужин и думала о том, что скоро должна прийти та самая дополнительная выплата, о которой мы на работе шепчемся уже месяц. В голове вертелись варианты — скорее мечты:...

Меня буквально потряс звонок в дверь — резкий, настойчивый, такой, от которого вздрагиваешь и хочется сделать вид, что тебя нет дома. Но муж, конечно, распахнул дверь первым, и я сразу услышала её голос: — Дети, я решила! Переезжаю к вам! Вот так, без приветствия, без паузы, без объяснений. И стояла она — его мать — вся довольная, сияющая, с чемоданом, который подозрительно напоминал походный. Мы с мужем жили в студии — студии, Карл! Если сказать красивее, то «пространство открытой планировки», но...

– «Я выходила за тебя замуж, а не подписывала договор на обслуживание твоей мамочки!» — сказала я так резко, что сама услышала, как звук раздался эхом по всей квартире. Муж стоял прямо напротив меня, одной рукой уже тянулся за ключами. У него было то самое выражение лица, от которого у меня внутри давно всё подворачивалось: смесь удивления, усталости и какой-то непрошенной обиды. – А что такого? Надо съездить, помыть. Ты же знаешь, у неё «спина ноет». – Спина у неё ноет только тогда, когда речь идёт о тряпке и тазике! – взорвалась я...

— «Возьмём микрокредит и отправим мою маму на юг на неделю!» — радостно выпалил муж, едва я сняла обувь после смены. Он стоял посреди кухни, размахивая телефоном, будто держал в руках ключи от счастья. Глаза горят, щеки румяные, словно он только что выиграл миллион, а не потерял работу месяц назад. Я застыла. Сумка съехала с плеча и плюхнулась на пол. — Ты это… серьёзно? — спросила я, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать, будто кто-то стукнул по тонкому стеклу. — Конечно! Мамке давно надо развеяться...

— Сиди молча, — сказал Глеб тихим, но хлёстким голосом, даже не взглянув на Алину. У неё даже спёрло дыхание. Она попыталась сохранить спокойное выражение лица, хотя ощущала, как жар медленно поднимается к щекам. Стол накрыло неловкой паузой — короткой, как вздох, — и друзья Глеба быстро перевели разговор обратно к своим «важным» темам. Алина сидела рядом, стараясь не выдать, как же ей обидно. Она ведь всего лишь хотела добавить мысль, вставить пару слов, чтобы поддержать тему. Но Глеб оборвал её так, будто она делает что-то недопустимое… или смешное...

Они снова сидели вдвоём на кухне — муж и его отец, и смеялись так громко, будто я у них в доме шут на полставки. И ведь каждый раз одно и то же начинается с какой-нибудь мелочи. Стоит мне наклониться за противнем, как тесть тут же, довольный, хмыкает: — Гляди, сынок, как смешно она согнулась. Ну кто так делает? А муж — мой, родной, с которым я по жизни идти собралась — подхватывает, будто ему в детстве команду «смейся!» встроили. — Да она всё делает по-своему, пап. Не переделать. И вот это «по-своему» звучит так, будто я — особый вид недоразумения...

— Ты никто! И звать тебя никак! — свекровь буквально выплюнула слова мне в лицо. — И вообще, слово твоё ничего не значит! Я замерла у стола, держа полотенце в руках, как щит, хотя толку от него было ноль. Хотела — всего лишь! — чтобы мой муж не отдавал ей деньги на отпуск. Не кричала, не уговаривала, не требовала. Просто сказала: «Давай в этот раз обойдёмся, у нас своих расходов выше крыши». А в ответ получила такое, будто я покусилась на святое. Она шагнула ближе, глаза сверкали так, что казалось — вот-вот вылетит искра и подожжёт линолеум...

— От тебя толку нет, — сказал он, даже не повышая голоса. Сухо, будто давно репетировал. — Тебе только с внуками нянчиться. И стоял, смотрел так, словно перед ним не жена, с которой прожито полжизни, а непонятная помеха на пути к его «новой, свободной жизни». Я будто потеряла опору под ногами. Он застёгивал куртку, не глядя в мою сторону, бросил на стул свёрнутую рубашку — ту самую, что я аккуратно гладила утром. Потом сказал: — Я ухожу. Так будет лучше для нас обоих. Слово «нас» прозвучало особенно подло...