Пишущий редактор. Катрин Аполлонова

Кое-что о писательских кризисах Вот, как они проявляются. Варианты: ⠀ 1. Я пишу роман и я уже знаю, какая сцена будет следующей. Особенно интересно для автора, когда это сцена не для движения сюжета, а для выравнивания композиции. Если сюжет — ответственность, особая форма концентрации. То по композиции мы идём тяжёлой поступью в не зашнурованных ботинках художника. ⠀ Где кризис? Если сцена боли, её и носить в себе тяжело, и выписывать трудно. Нужно взвесить: что больнее — носить в себе сцену, которая канючит и давит или выписывать её сквозь туман отключающихся глаз. ⠀ Кризис — это перелом. Выбор должен быть сделан. ⠀ 2. Ещё кризис: проживать каждую строку глубинными слоями своего существа, а потом отвечать на вопрос «Это всё правда?» — выученным «Нет». ⠀ Потому что не понятно, правда это или нет. Автор прожил. Значит, правда. Было ли это на самом деле? Точно нет. ⠀ Память хранит только 35% воспоминаний. Даже если быль описываем, она верна тому, что было меньше, чем наполовину. Даже факты. ⠀ 3. И под завязку (их ещё много, но я этим завершу): отвечать на вопрос о занятости: «Я писатель». Смотрят на длинноногую блондинку — и пусть, что мне сорок — и строчат правильные ответы в тестах на банальное мышление. ⠀ — А какой писатель? — Постмодерн. Авангард. Импрессионизм. — Это же живопись… а что ты пишешь? — Я всё пишу. — Понятно. ⠀ И вот здесь точка кризиса: а кто я есть на самом деле? Жажда проявить себя провоцирует выход из темницы бесчувственности, а это… такой кризис, что дальше ехать некуда. ⠀ Поэтому, попадая на день по три-пять раз в ту или иную точку кризиса, я решила: я продолжаю. ⠀ 11 ноября открываю трёхмесячный обучающий поток: «Сказ: соль и перец». ⠀ По результатам его желающие могут разместиться в сборнике, который буду создавать я. ⠀ Мы с авторами, с которыми пишем, уже создали два сборника. Наше наследие: «Наяву» «Рассказываю» ⠀ Приступаем к новому 11.11.26 Но на этот раз я хочу пригласить и опытных, и своих, и тех, кто никогда не писал, но чувствует, что хочет. ⠀ Пройдем вместе путь от создания персонажа до осознания и формирования его пути. Расскажу базу и больше. ⠀ У кого-то (так тоже было) в процессе может родиться свой роман, своё большое, готовое произведение — подскажу с публикацией. Если же сказ, соберёмся в сборник. Вместе теплее. ⠀ Запись открыта. По стоимости сориентирую в личных сообщениях. ⠀ Катрин #сомнойпишуткниги

Мне исполнилось девятнадцать. В то утро отец разбудил меня громким стуком в дверь. Он купил мне подарок и ему не терпелось его вручить. — Мартышка, просыпайся! — колотил он в дверь. ⠀ Я поняла, чем вызвано его нетерпение и моментально поднялась. В одной пижаме вышла из своей комнаты. ⠀ — Паа… — тянула я. — Это тебе! — он грохнул передо мной большую спортивную сумку. — Не думай, там не хоккейные доспехи, но что-то похожее на них. Это была одежда мотоциклистов. Яркая, стильная, но… не моя. — Пап, ты шутишь, — уж чему он меня научил, так это быть честной, — я не сяду за руль байка. — Ты видишь там руль? — отец заглянул в сумку. — Мой подарок — это экип… — Да, но я хотела… — То, что ты хотела я тоже купил. Там, — он небрежно махнул рукой в сторону кухни, — дождётся! — Если я это надену, я могу пойти на кухню? — уточнила я. — Да! ⠀ Там меня ждал набор фарфоровой посуды. Тонкий, нежный. Он мне так нравился. Я мечтала о нём. Берегу его до сих пор, хотя пью из него чай и угощаю друзей постоянно. Целый. Как и моя память о тех днях. ⠀ Мы выбежали с отцом во двор. Там был припаркован его байк: «Прыгай, Мартышка», — и мы понеслись по городу! Быстро покинули его черту и гоняли быстрее ветра. Я вцепилась в него, как настоящая мартышка. ⠀ Скоро я привыкла к этой скорости. Мы ездили с ним на мото-праздники и фестивали. Мало с кем общались, но ему нравилось теряться в толпе. Мне тоже. Кстати, так я и стала фотомоделью: мои первые пробы в этом деле — мото-тема. Меня увидели на одном из фестов. Я согласила позировать. Папа был рядом. Первый плакат со мной. Первый каталог. Я нашла не путь, но ручеёк. ⠀ Однажды мы сидели с ним во дворе дома — наша добрая утренняя традиция. Я собиралась на учёбу. У меня была изящная сумка через плечо и огромный мотошлем в чехле. Так и ходила. Физкультурник же — не сложно. В универ шла пешком, а вечером отец забирал меня на байке. Шлем дожидался меня в гардеробе. ⠀ — Марта, — начал он, а я напряглась: по имени он называл меня редко, — знаешь, я иногда представляю, как разгоняюсь на байке… впереди солнце, позади вся моя жизнь и я улетаю в закат, как на пегасе. А там меня встречает Римма. ⠀ Римма — это моя мама. Меня назвали Мартой не потому, что я родилась в марте (я, кстати, в октябре родилась), а потому что мои родители Артемий и Римма. Получилась комбинация? Мамы не было с нами уже пять лет. ⠀ — Пап, мне только двадцать… — Через месяц двадцать один. — Не оставляй меня, пожалуйста. Я не готова, — сказала я напрямую. Эти шуточки байкеров… — К этому не можем быть готовыми. Мы всегда живём на волоске. Хрупкие мы. — Пап! Не уезжай в закат! Прошу… ⠀ Я вытянула у него обещание, что он приедет за мной в универ сегодня. Заберёт с учёбы. А ночью — я так решила, — выйду во двор и уничтожу этот байк. Не знаю, чем. ⠀ Я, как деревянная, поднялась со скамейки, где мы с ним сидели и, хромая на обе ноги, пошла в сторону универа. Я оглянулась. Он смотрел на меня и улыбался глазами-лучиками. Одними губами произнёс: «Пока». ⠀ Весь день была как на иголках. ⠀ Вышла вечером на крыльцо, где мы встречались. Там меня ждала патрульная машина: «Марта Артемьевна?..», — направился ко мне один в форме. «Предатель», — подумала я тогда. Наш с ним волосок оборвался. Он ушёл к своей Римме. ⠀ Шлем из гардероба я забирать не стала. ⠀ Катрин (и клочок моей новой книги) #сомнойпишуткниги

Юра набрал номер, собирался позвонить, сделал глубокий выдох, попытался успокоить дрожь в коленях. Занёс палец над иконкой «Вызов» и в этот момент телефон в его руках зазвонил. Он машинально снял трубку. — Я вижу тебя из окна кабинета. Видок совсем не тот, какой был, когда ты ушёл от меня три минуты назад. Вернёшься? — У тебя разве нет других клиентов сегодня? — спросил Юра. — Нет. И никогда не бывает по понедельникам. Это мой выходной, — ответил психолог. — Значит… — Значит. Юра приволок себя в его кабинет. И, возможно, впервые за годы общения с ним просто молча рухнул в кресло. Просто расклеился, снял все заслонки. Психолог не стал смотреть на него. Он демонстративно развернул своё кресло к окну и, глядя в него, выражая тем самым готовность к любому результату своих слов, а, более того, абсолютную гарантированную приватность личных Юриных процессов, начал выдумывать историю. Его голос иногда прерывали всхлипы и глубокие выдохи. Психолог не обернулся ни разу. ⠀ Представь, что существует мир… там живут необычные люди. Рождаясь, им, пока они тёпленькие, вырезают сердца: специальные учреждения, родильные шатры, где всё поставлено идеально, как на абсолютно точном конвейере. От этой операции никто не разу не погиб. Таких случаев не было зарегистрировано. На место удалённого сердца ставили новое механическое. Девочкам с голубыми шестерёнками, мальчикам — с розовыми. И вразнобой ставили на них радары и маячки. Область в груди не зашивали. Хозяева тел меняли себе батарейки, подкручивали механизмы. Достигая определённого возраста у каждого хозяина такого сердца, была возможность включить радар на создание пары. «Щёлк», — он выходит в город, гуляет по улицам, и, если рядом есть сердечко, программно-спаренное с ним, оно начинает пищать. Так создаются семьи. И был возраст, в котором сама, по умолчанию, активизировалась яркая кнопка на сердце, которая просвечивалась через футболки и даже пиджаки. Верхняя одежда, конечно, скрывала этот маяк, но в другое время эта кнопка светила и манила. Лобой встречный мог ловко дотянутся до неё и прекратить жизнь владельца этого светящегося сердца. Обречённые на скорую смерть — ведь это развлечение для народа: почистить мир от «лишних», подвинуть соперников, — заклеивали кнопки лентами, обучались искусству обороны, но жизнь их становилась, как на иголках. В любейший момент: «Клац», — кофе на завтрак отменяется. И, конечно, были те, кого матери не доносили до роддомов. У самих рожениц идей оставить своему чаду человеческое сердце не было — они же и сами без сердец — но так случалось: «скорая» не доехала, спонтанные роды на лесной прогулке и так далее. А через даже пару часов после начала жизни делать такую операцию было не безопасно. Вот и оставляли живой уязвимый орган в груди. Люди с сердцами не считались инвалидами, но воспринимались существами опасными. Им выдавали лицензию «На нажатие». По достижении определённого возраста к ним приезжал Трижды Бессердечный (не спрашивай, почему так, это другая история) и они задавали один-единственный вопрос: «Сколько?». Человек называл число и ему выдавали лицензию с этой цифрой… с каждым нажатием число уменьшалось на один. Семей у сердечных не было — ввиду отсутствия нужного аргумента на спаривание: «Нет радара — нет пары». И, даже перещёлкав весь аппарат местного правления и родственников всей семьи понравившейся ему девушки, не вызвав этим самым ни одной слезы ни у кого, человек с сердцем не мог быть с ней: во-первых, у неё у самой не было никакого желания быть с ним, во-вторых, он сам не мог жить с такой ношей «чистильщика». Любой сердечный доживал свои дни в одиночку. — Юра, — спросил психолог, кресло к нему он не поворачивал, продолжал смотреть в окно, — какое число назвал бы ты? Подумай. Не спеши. — Ноль, я подумал, — ответил Юра после на самом деле внушительной паузы. — В этот ноль входит и твоё сердце?.. опустим детали, что у тебя оно и так живое. — Я понял… — пауза встала ещё дольше. Юра дышал. — Да. И моё. ⠀ Катрин (и клочок моей новой книги) #сомнойпишуткниги