Анна Дмитриенко

В ординаторской пахло хлоркой и остывшим чаем. Дарья натянула халат поверх выцветшей футболки, застегнула верхнюю пуговицу и посмотрела на часы. Без четверти восемь. Сын уже у соседки, каша на плите, телефон заряжен. Можно работать. Ксения Павловна, старшая медсестра, стояла у сестринского поста и что-то писала в журнал. Спина прямая, ногти коротко стрижены, ручка в пальцах не дрожит. Она подняла голову, когда Дарья прошла мимо. – В шестую привезли новенькую. Лебедева Римма Васильевна, семьдесят четыре года, перелом шейки бедра...

Рита увидела рукомойник ещё с порога, через распахнутую дверь сеней, и остановилась. Алюминиевый, с погнутым носиком, он висел на том же гвозде, что и пятнадцать лет назад. Под ним стояло ведро. Пустое. Она опустила сумку на крыльцо и прислонилась плечом к дверному косяку. В доме пахло сухим деревом и чем-то неуловимо знакомым, от чего сразу защипало в носу. Этот запах невозможно было назвать в общем не описать.. Он складывался из всего: из печной золы, из старых газет на полках, из пучков полыни...

Автобус дёрнулся на повороте, и Рита ударилась виском о стекло. Холодное, мутное от чужих отпечатков. Она не отстранилась. Просто прижалась плотнее и закрыла глаза, потому что веки стали тяжелее всего остального тела, а тело после суточной смены в реанимации весило, казалось, центнер. За окном тянулся ноябрь. Серый, мокрый, пахнущий прелой листвой и выхлопами. Фонари ещё горели, хотя город уже проснулся, и их тусклый оранжевый свет мешался с белёсым утренним, создавая ощущение, будто время застряло между ночью и днём...

Навигатор замолчал за двенадцать километров до Покровки. Просто перестал показывать дорогу, будто дальше ничего не существовало. Арина снизила скорость и опустила стекло. Запах ударил первым. Нагретая трава, пыль просёлка и что-то ещё, чему нет названия в городе. Что-то из детства, из тех времён, когда лето длилось вечность, а бабушкин двор казался целым миром. – Мам, тут интернет пропал, – сказала Лиза с заднего сиденья. Арина посмотрела в зеркало. Дочь сидела, вцепившись в телефон обеими руками, и выражение её лица напоминало человека, у которого отключили кислород...

Варенье из крыжовника получилось кислым. Раиса Николаевна попробовала его с ложки, поморщилась и отставила банку к остальным семнадцати, выстроенным на подоконнике в ровный ряд. Семнадцать банок за три недели. Есть их было некому. После тридцати восьми лет в школе пенсия обрушилась на неё не свободой, а пустотой. Первый месяц она ещё ходила на педсоветы, якобы по привычке, но новая завуч, молодая и вежливая до невозможности, мягко дала понять, что кресло в учительской уже занято. Раиса кивнула тогда, ничего не ответила...