Антон Невидов

Николай стоял у окошка дежурной с часами в руке, как стоял когда-то у светофора на выходном: не нервничал, просто следил за стрелкой. – Семь сорок две, – сказал он. – Табло с утра пишет 'задерживается'. Задерживается относительно чего? Где исходное время? Евлампия, женщина в синей форменной кофте с вытертыми локтями, подняла глаза от списка. – Ждите, объявят. – Это я слышал. Я спрашиваю, на сколько задерживается. – Объявят, – повторила она тем же голосом, каким в обычной жизни говорят 'на улице дождь', и опустила глаза обратно...

Двадцатого августа Матвей нажал брелок в семь сорок, ещё в лифте, и к восьми уже знал, что день удался. Шлагбаум у выезда со двора был поднят. Сосед с третьего этажа, который обычно ставил свою машину так, будто мстил всему дому, в этот раз уехал раньше. На проспекте светофоры зажигались зелёным за секунду до того, как Матвей к ним подъезжал, словно кто-то впереди бежал и открывал перед ним двери. Четырнадцать светофоров от дома до склада за кольцевой. Четырнадцать зелёных. На складе фура из Твери пришла вовремя, с правильной накладной, и водитель не спорил...

Стешу позвали в салон на Садовой в понедельник, а в среду она уже раздавала своих пенсионерок. Делала она это мягко, как снимают пластырь с ребёнка: быстро и с разговорами о чём-нибудь постороннем. – Римма вас прекрасно подровняет, – говорила она в телефон. – Она у меня умница. Да, как обычно. Нет, я никуда не пропадаю, просто теперь у меня другой график. Другой график был правдой. Салон назывался 'Линия', у него были белые стены, кресла цвета мокрого песка и администратор, которая здоровалась так, будто вы пришли не стричься, а получать наследство...

Уведомление пришло на восьмой день пенсии, в понедельник, в обычном сером конверте. Лаврентий сначала решил, что это из собеса, и распечатал его прямо у почтовых ящиков, чтобы дома не искать очки. 'Уважаемый Лаврентий Петрович. Служба переносов сообщает, что ваша очередь на возврат подошла. Перенесённых дней к возврату: 318. График: среда и пятница, с 9:00 до 18:00. Приёмная номер 4, улица Складская, дом 2. Первый день возврата: среда, 7 октября'. Он перечитал цифру. Потом ещё раз, уже в очках, которые, оказывается, лежали в кармане куртки...

Вода пошла в половине второго ночи, и первой её услышала не Жанна, а сам Трофим. Тридцать лет в одном доме, двадцать два из них сантехником при этом же доме, и ухо у человека перестраивается. Кто-то просыпается от плача ребёнка, кто-то от будильника соседа. Трофим просыпался от того, как меняется голос стояка. Он постоял в коридоре босиком, послушал. Сверху, этажа через два, лило ровно и сильно, так льёт не кран, а сорванная гайка на подводке. – Ты куда? – спросила Жанна из темноты. – Двадцатая, – сказал он...