Ровно в восемь вечера кремовая кошка запрыгивала на лавку у калитки и садилась лицом к веранде. Арсений в это время сидел за ноутбуком и очень старательно не поднимал глаз.
Кошку звали Ласка. Лапы у неё были такие длинные, что сидела она высоко, как на ходулях, и с лавки ей было отлично видно и веранду, и стол, и самого Арсения за стеклом. Она не мяукала и ничего не просила. Просто смотрела до самых сумерек.
Дом в Заозерье Арсений снимал с начала июля. Он приехал доделать большой перевод и сразу предупредил соседей, что надолго ни к чему тут не привязывается: в конце августа он уезжает в Архангельск, в свою съёмную однушку.
– Она чья? – спросил он в первую же неделю у Ольги, дачницы с соседнего участка.
Ольга как раз развешивала за забором бельё.
– Улицы, – сказала она. – Утром у меня завтракает, потом ходит по кругу. Поленница Ивана Олеговича, ступеньки магазина, а в конце к тебе на лавку. Хоть часы сверяй.
– В смысле ко мне? Я её не кормлю.
– А ей и не надо. Ей посидеть.
Последние три зимы Ласка жила у Валентины Егоровны, в доме за магазином. Весной Валентина Егоровна переехала к дочери в Северодвинск, дом закрыли, и кошка осталась при всей улице сразу. Арсений её в дом не пускал. Он считал, что если не замечать, то и привыкать будет не к чему.
Ласка, похоже, считала иначе.
– А зимовать ей теперь у кого? – спросила как-то Ольга через забор.
Арсений сделал вид, что не расслышал, и уткнулся в ноутбук.
***
Ближе к концу августа этот вопрос задавала уже вся улица. В воскресенье, за неделю до отъезда Арсения, у колонки возле магазина собрались все, кто был в деревне: кто с ведром, кто просто так.
– Ну, – громко сказал Иван Олегович, – кто кошку берёт? Я сразу говорю: я к сыну до мая. У него ламинат.
– При чём тут ламинат? – удивилась Ольга.
– При том, что он над ним трясётся. Ты сама-то?
У Ольги причина нашлась сразу: две своих кошки и городская квартира, где им втроём будет тесно. Соседи у самого озера ждали на зиму внука, а внук кошек побаивался. Ещё одни уезжали к дочери до весны. Каждая причина звучала уважительно, и от этого становилось только хуже.
Потом все посмотрели на Арсения.
– В смысле на меня? – сказал он громче, чем собирался. – У меня однушка. Съёмная. Мне нельзя.
– Никто и не говорит, – ответил Иван Олегович таким тоном, что сразу стало ясно: говорит, и ещё как. – Городские всех котов разбаловали. Она у вас на лавке и сидит, потому что вы её разбаловали.
– Я её даже не глажу.
Иван Олегович хмыкнул, и все разошлись с вёдрами, ничего не решив. Ласка сидела на поленнице Ивана Олеговича и смотрела на Арсения так, будто запомнила, кто что сказал.
Вечером того же дня Ольге позвонила Валентина Егоровна. Ольга включила громкую связь и подошла к забору, чтобы слышал и Арсений.
– Нашла, – неторопливо сказала Валентина Егоровна. – В Ручьях хорошая семья. Свой дом, двор большой, кошек у них сейчас нет. Приедут за ней в субботу утром.
Суббота была тем самым днём, когда у Арсения кончалась аренда.
– Ну вот, – донёсся с огорода голос Ивана Олеговича. – А шуму было.
Про лавку Ольга Валентине Егоровне, видно, уже рассказала.
– Сеня, ты там её не обижал? – спросила трубка.
– Я её даже не замечаю, Валентина Егоровна.
– Ну-ну, – сказала Валентина Егоровна.
Улица успокоилась в тот же вечер. А Ласка пришла на лавку без четверти восемь.
***
На следующий день она пришла в половине восьмого. Потом в семь. К магазину Ласка больше не заходила: проверяла поленницу и сразу шла по тропинке за огородами к калитке.
– Перешла на сокращённый график, – сообщила Ольга через забор. – Время на тебя экономит.
– В смысле экономит?
– В прямом.
Днём Арсений собирал книги. Коробок было пять, четыре он заклеил, а пятую оставил открытой: туда ещё должны были лечь мелочи. Самую тяжёлую, со словарями, он поставил в комнате у стены. Вечером он поймал себя на том, что выходит на крыльцо не в восемь, а в семь, и ему это не понравилось.
Ласка поднялась на лавке ему навстречу. Он протянул руку через калитку, сам не зная зачем, и она ткнулась носом ему в палец. Коротко и деловито, как со старым знакомым.
Арсений постоял ещё немного и ушёл в дом. На среду обещали грозу.
Гроза пришла ближе к полуночи. Сначала загремело где-то за озером, потом дождь пошёл стеной и застучал по стёклам веранды так, что Арсений проснулся. Сквозь шум он услышал, что за дверью кто-то мяукает.
Он вышел на веранду и открыл дверь. Ласка вошла почти сухая, только спина была в каплях: видно, пережидала ливень под чьим-то крыльцом. Она прошла через веранду в комнату, запрыгнула на коробку со словарями и улеглась, подобрав лапы.
– Только на одну ночь, – сказал Арсений коробке.
Коробка промолчала. Ласка тоже.
Утром дождь кончился, а кошка не ушла. Она перебралась на стул на веранде и смотрела на калитку теперь изнутри. Арсений открыл ей дверь. Ласка посмотрела на дверь, потом на него и осталась сидеть.
Кошачьего корма в доме не было. Арсений пошёл к Ольге и застал её на крыльце над полной миской, к которой никто не подходил.
– Мне бы... – начал он и замолчал.
Ольга ничего не спросила. Сходила в дом и вынесла пакетик влажного корма. Улыбалась она при этом так, что лучше бы уж спросила.
На веранде Арсений выдавил корм в блюдце и поставил на пол, рядом миску с водой. Ласка спрыгнула со стула, поела, а потом подошла и ткнулась носом в его палец. До субботы оставалось два дня.
***
В субботу Арсений начал грузиться с утра. Машина стояла на траве у калитки, двигатель он не заводил, а заднюю дверь оставил открытой, чтобы не возиться с ней каждый раз. Четыре заклеенные коробки ушли в багажник. Пятая туда не влезла. Книг в ней было немного, они лежали на дне в один слой, и Арсений поставил её открытой на заднее сиденье. Потом пошёл в дом за сумкой и заодно обойти комнаты, не забыл ли чего.
В десять, пока он ещё ходил по дому, к калитке подъехала машина из Ручьёв. Из неё вышли женщина лет пятидесяти и её муж с переноской.
Ольга вышла им навстречу и сразу сказала:
– Она утром не приходила завтракать. В четверг понятно, у Арсения сидела. А сегодня у тебя её нет?
У Арсения её не было. Ласку искали всей улицей. Ольга проверила своё крыльцо и сарай, Арсений обошёл веранду, комнату и заглянул под лавку. Громче всех звал Иван Олегович. Он открыл свой дровяной сарай, два раза обошёл поленницу и кричал на всю деревню:
– Ласка! Ласка, кому говорю! Тебя люди ждут!
Неделю назад этот же человек объяснял всем, что городские котов разбаловали. Теперь он стоял на коленях у ступенек магазина и светил под них телефоном. Под ступеньками было пусто. Женщина из Ручьёв терпеливо ждала у калитки. Через полчаса Ольга возвращалась от магазина мимо машины Арсения и остановилась.
– Арсений, – позвала она. – Иди сюда. Только тихо.
Ласка сидела в коробке на заднем сиденье. Сидела поверх книг и смотрела на всех через открытую дверь спокойно, как с лавки у калитки.
Подошли все. Иван Олегович снял кепку и почесал затылок. Муж женщины поставил переноску на траву. Арсений стоял ближе всех и молчал.
– Она когда успела? – спросил Иван Олегович.
– Пока я за сумкой ходил.
Никто не засмеялся, хотя было отчего. Ласка переступила лапами по книгам и снова уселась ровно, будто ждала, кто первый догадается.
Женщина из Ручьёв посмотрела на кошку, потом на Арсения.
– Похоже, она уже решила, – мягко сказала она.
Арсений снял очки и протёр их краем футболки. Он думал о дворе в Ручьях, где у Ласки была бы своя трава, свой сарай и, наверное, новый обход. И об однушке на третьем этаже, где от всего обхода останутся прихожая, кухня и комната. Двор, честно говоря, был лучше. Только сидела Ласка не во дворе, а у него в машине.
– Минуту, – сказал он и отошёл к забору с телефоном.
Разговор с женщиной, у которой он снимал квартиру, оказался короче, чем он боялся. Сетки на окнах, сказала она, остались от прежних жильцов, у них жил кот. Так что пусть живёт и кошка, лишь бы обои были целы.
Когда Арсений вернулся к машине, муж женщины из Ручьёв молча поднял с травы свою переноску и отнёс её в багажник.
– Оля, – сказал Арсений. – Одолжишь переноску?
– Сейчас, – ответила Ольга и пошла к дому так быстро, что стало ясно: боится, как бы он не передумал.
– Вы не обижайтесь, – сказал Арсений женщине из Ручьёв.
– На что? – удивилась она. – Мы ехали на неё посмотреть, а она нас сама посмотрела.
Ольга принесла переноску. Ласка залезла в неё сама, без уговоров. Переноску поставили на заднее сиденье и пристегнули ремнём, а коробку с книгами Арсений переставил вперёд, на пол. Тем временем Иван Олегович сходил домой и вернулся с пакетом кошачьего корма.
– На, – сказал он и сунул пакет Арсению в руки. – Чтоб не кормил её там чем попало. Городские.
Откуда у Ивана Олеговича взялся кошачий корм, спрашивать никто не стал. Ольга уже звонила в Северодвинск и говорила в трубку:
– Сеню выбрала. Да. Сама.
***
В Архангельске Ласка первым делом обошла однушку. Прихожая, кухня, комната, окно с сеткой, стол. На всё у неё ушло меньше минуты.
Миски Арсений поставил на кухне у холодильника: в одну корм, в другую воду. На столе он сдвинул словари к краю и постелил в свободном углу сложенный плед. Ласка заняла этот угол так, словно он был за ней с июля.
Теперь каждый вечер в восемь она делает обход. Сначала дверь, потом кухня, потом окно, потом стол. Шагов тут немного, но идёт она с тем же видом, что и по тропинке за огородами. А в конце садится на коврик сбоку от входной двери и сидит прямо, как на лавке у калитки.
Арсений больше не делает вид, что не замечает. В восемь он закрывает ноутбук, встаёт из-за стола и идёт к двери. Протягивает палец. Ласка коротко тычется в него носом, и обход на сегодня закончен.
***
Мне кажется, Ласка всё лето выбирала не лавку, а человека: того, кто громче всех скажет "нельзя" и всё равно каждый вечер будет ждать восьми.
***
А вы бы оставили Ласку у семьи с двором или отпустили в городскую однушку с Арсением? Расскажите в комментариях.
Ставьте лайк, если вас тоже однажды выбрал кот, которого вы старательно не замечали, и подписывайтесь. Здесь я пишу о том, как кошки решают за нас то, на что мы сами никак не решимся.