– А Сазоновы у нас, как я понимаю, опять в стороне. Им, видимо, всё равно, на чём их сын сидит и по чему ходит.
Жанна Викторовна сказала это при двадцати шести родителях и даже головы от списка не подняла. Просто поставила напротив нашей фамилии жирную точку. Ручкой с синим колпачком, я запомнила.
Я сидела за третьей партой у окна, на Тимином месте. Колени упирались в столешницу, сумка всё время съезжала на пол.
– Нам не всё равно, – сказала я. – Поэтому и спрашиваю. Почему ремонт кабинета оплачивают родители? Это вообще-то обязанность школы.
Кто-то сзади хмыкнул. Не помню уже, кто первым, – то ли папа близнецов Ворониных, то ли Лида, наша председательница родительского комитета. У Лиды на ногтях были наклеены крошечные божьи коровки, и она всё собрание этими ногтями стучала по экрану телефона.
Классная наконец на меня посмотрела. Поверх очков, поверх списка.
– Олеся, школе денег не дали. Кабинет нам достался после выпускников, линолеум рваный, дети спотыкаются. В ноябре к нам проверка. Я одна это на себе не утащу.
– Я понимаю. Но сбор добровольный. Покажите, где написано, что обязательный.
– Нигде не написано, – спокойно ответила она. – Поэтому и сдают те, кому не всё равно.
Вот и поговорили.
Собирали по четыре тысячи с семьи. Из них примерно тысяча двести шла на поездку в середине октября: областной центр, планетарий, шоколадная фабрика. Остальное – на линолеум. Сдавать Лиде, наличными или переводом на карту.
– За поездку я заплачу, – сказала я. – Тысячу двести, хоть сейчас. А на пол не дам. Пусть его покупает тот, кто обязан.
Тут сразу стало шумно. Мама Вики Сомовой обернулась так резко, что у неё звякнули серьги.
– Да мы все так можем сказать! И будут наши дети по дыркам ходить, пока директор раскачается.
– Ну так и скажите все, – ответила я. – Хоть один раз, вместе.
Никто не сказал. Жанна Викторовна сняла очки, протёрла их краем кофты и надела обратно.
– Делить фонд по кусочкам мы не будем, – сказала она. – Это не магазин. Или вы с классом, или нет.
На подоконнике за её спиной стояла трёхлитровая банка с водой, в которой отмокали чьи-то кисти. Вода была мутно-синяя. Весь остаток собрания я почему-то смотрела на эту банку и думала, что кисти, наверное, уже не отмоются.
***
Дома Денис выслушал меня у плиты, с ложкой в руке.
– Лесь, ну четыре тысячи. Я тебе их сейчас переведу. Отдай и не связывайся.
– Не в деньгах дело.
– А в чём?
Сразу я не нашлась. Четыре тысячи для нас не катастрофа. Я зубной техник, работаю в лаборатории при частной стоматологии: коронки, мосты, съёмные протезы, заказов хватает. Денис мастер в шиномонтаже, у них осенью самый сезон. Не бедствуем, грех жаловаться.
– В том, что сегодня линолеум, – сказала я наконец. – А весной будут окна. Потом ещё что-нибудь. И каждый раз при всех: Сазоновым всё равно.
Денис пожал плечами и снова стал мешать гречку. Он не любит, когда я спорю. Говорит, у меня тогда лицо делается, как у моей мамы, когда она торгуется на рынке за картошку.
Тима весь вечер сидел у себя тихо. Слишком тихо для одиннадцатилетнего. Я заглянула – он делал русский и прикрывал тетрадь локтем.
– Как в школе?
– Нормально.
Он всегда так отвечает. В третьем классе сломал на физкультуре палец, пришёл домой и сказал «нормально». Я только за ужином заметила, что он ест левой рукой.
Через три дня позвонила Галя Мельник, мама Арсения. Арсений с Тимой с первого класса сидели за одной партой, вместе ходили на плавание и вместе однажды потеряли в автобусе мешок со сменкой. Галя живёт в соседнем подъезде, мы с ней здороваемся через двор.
– Олесь, ты в курсе, что Тиму пересадили?
Я была не в курсе.
– На последнюю парту, к батарее. Одного. Жанна сказала, ему там удобнее думать о своём поведении. Арсюша говорит, он ничего такого не делал.
Я положила трубку и пошла к сыну. Он сидел на кровати, обхватив колени.
– Почему ты мне не сказал?
– А что бы ты сделала? – спросил он.
И посмотрел так, будто заранее знал ответ, и ответ этот ему не нравился.
Вечером я написала классной в мессенджере. Вежливо, без единого восклицательного знака: за что пересадили моего сына, что именно он нарушил.
Ответ пришёл через минуту.
«Рассадка учеников – моя компетенция. Хорошего вечера».
Суббота без автобуса
Я пошла в школу в первую среду октября, сразу после смены. Руки ещё пахли акрилом, под ногтями белел гипс – сколько ни три щёткой, до конца не вымывается.
Кабинет на третьем этаже, в самом конце коридора. Дверь была открыта. Жанна Викторовна стояла на стремянке и вешала на окно жалюзи – новые, светло-бежевые, с картонной биркой на шнурке.
– Подержи, раз пришла, – сказала она, не оборачиваясь.
Я подержала. Стремянка шаталась, одна её ножка была обмотана синей изолентой.
– Жалюзи тоже из фонда?
– Жалюзи из моих отпускных. Девять тысяч. Чек в столе, можешь проверить.
Она спустилась, отряхнула юбку и вдруг села прямо на ученическую парту, как девчонка. Сняла очки. Без них лицо у неё стало старше и как-то беззащитнее.
– Олеся, мне пятьдесят четыре года. Тридцать один год у доски. А в августе я сама красила здесь батареи, потому что сказали: к первому сентября кабинет должен быть как картинка. Кто сказал – сама догадаешься. – Она помолчала. – Думаешь, мне нравится ходить со списком и выпрашивать?
Голос у неё сел. Не от злости, от усталости, это было слышно.
Я ведь у неё училась. Она пришла к нам в восьмом классе, молодая ещё, в вязаном жилете с оленями. В ту зиму от нас ушёл отец, и я написала полугодовой диктант на двойку – просто сидела и смотрела в окно. Жанна Викторовна оставила меня после уроков, налила чаю из своего термоса и дала переписать. Никому не сказала. Я получила четвёрку.
Помнит ли она это, я не знала. Никогда не спрашивала.
– Жанна Викторовна, давайте так, – сказала я. – За поездку плачу отдельно, сколько скажете. Тима ни при чём, пусть едет с классом. И верните его к Арсению. А про линолеум мы просто не договорились. Бывает.
Она надела очки.
– Нет.
– Почему?
– Потому что завтра так же скажут Сомовы, послезавтра Воронины. И я останусь с рваным полом и половиной класса в автобусе. Или все, или никто. Сдашь четыре тысячи – поедет.
– Это шантаж.
– Это порядок, – сказала она и взяла с парты тряпку. – Извини, мне подоконник домыть.
Я стояла и смотрела, как она трёт подоконник, хотя он и так был чистый. Потом ушла.
Деньги у меня лежали в кармане куртки, все четыре тысячи. Я специально сняла их в банкомате у остановки, на всякий случай. Так и не достала.
Вечером я написала ей ещё раз: прошу письменно сообщить, на каком основании мой сын не едет на экскурсию, если я готова её оплатить. Сообщение она прочитала. Ответа не было.
***
Поездка была в третью субботу октября. Автобус уходил от школы в семь утра.
Тима проснулся в шесть. Я слышала, как он ходит, потом затих. Когда я вышла, он стоял у окна на кухне – оттуда, если прижаться щекой к стеклу, виден угол школьного двора.
– Поедешь со мной на работу? – спросила я. – Покажу, как зубы делают.
– Ага, – сказал он. Без всякого интереса.
По субботам я в лаборатории одна. Тима сел на высокий табурет рядом, смотрел, как я заливаю гипс в оттиск, как выставляю модель в артикулятор. Спросил, больно ли людям, когда им зубы точат. Спросил, зачем подбирать цвет по шкале, если зуб и так белый. Потом замолчал и до обеда сидел в телефоне.
Около одиннадцати звякнул и мой телефон. Лида выкладывала в родительский чат фотографии: дети под звёздным куполом, дети в бумажных колпаках на шоколадной фабрике, Арсений в обнимку с шоколадным зайцем размером с кошку.
Я тоже когда-то была в этом планетарии. Классе в шестом. Вовка Пичугин тогда уснул прямо под Большой Медведицей и храпел на весь зал, а экскурсовод делала вид, что это шумит вентиляция. Мы потом неделю звали его Медведем. Где он сейчас, интересно, этот Вовка. Впрочем, не о том речь.
Тима тоже смотрел фотографии – у них свой чат, детский.
– Арсюха мне зайца привезёт, – сказал он. – Обещал.
Голос у него был совершенно обычный. Я отвернулась к печи и долго выставляла температуру, которую давно уже выставила.
Вечером Денис, узнав, где сын провёл субботу, сказал только одно:
– Принцип у тебя, Лесь. А пацан весь день на табуретке просидел.
Я хотела ответить, что принцип не мой, а Жанны Викторовны: все или никто. Не ответила. Денис был прав наполовину, а спорить с половиной правды я так и не научилась.
В понедельник, ближе к ночи, Лида написала в общий чат:
«Дорогие родители! Линолеум кладём на осенних каникулах, всем огромное спасибо! Не сдали: Сазоновы».
Следом пришло голосовое от классной. Двадцать секунд. Я прослушала его три раза.
«Спасибо всем, кто понимает, что класс – это наш общий дом. А кто не понимает, что ж. У каждого свой».
Я сделала скриншот. Зачем – сама тогда ещё не знала.
Пол, который купили почти все
Во вторник после каникул Тима сказал, что у него болит горло.
Горло было чистое, я посмотрела с фонариком. А градусник показал тридцать семь и девять. Я всё-таки при стоматологии работаю, врачи у нас через стенку, кое-что понимаю: с такой температурой не бегают босиком на кухню за печеньем.
Ничего не сказала. Просто, пока он был в ванной, заглянула под подушку. Там лежала грелка. Ещё тёплая.
– Тим. Что случилось?
Он долго молчал. Потом сказал в стену:
– Меня теперь бесплатником зовут.
Остальное я узнала от Гали. Вечером, на лестничной площадке у них в подъезде, куда я прибежала в домашних тапках и куртке поверх халата. Арсений ещё в понедельник всё рассказал матери за ужином, а Галя, как она выразилась, не знала, с какого бока ко мне подойти.
В первый день после каникул класс зашёл в кабинет, где лежал новый линолеум – серый, под мрамор, ещё пахнущий клеем. Жанна Викторовна встала у доски и сказала:
– Берегите пол, ребята. Его купили ваши родители. Почти все.
И посмотрела на последнюю парту у батареи.
Больше ничего. Ни имени, ни фамилии. Но в одиннадцать лет фамилия и не нужна. На перемене Сомов-младший первым сказал «бесплатник», остальные подхватили. Кто-то демонстративно обходил Тимину парту по кругу и объявлял: «Осторожно, бесплатная зона».
Галя стояла в дверях своей квартиры и придерживала ногой рыжего кота, чтобы не выскочил.
– Олесь, только я тебе ничего не говорила, ладно? Арсюше у неё ещё учиться.
– Галь, а если понадобится написать? Своими словами, что сын рассказал.
Она отвела глаза. Кот всё-таки вывернулся у неё из-под ноги, вышел на площадку и уселся на коврик с таким видом, будто это его подъезд.
– Я подумаю, – сказала Галя.
***
На следующий день я отпросилась с работы и пошла в школу. К директору не попала – у неё было совещание. Сидела на скамейке в коридоре первого этажа, и там меня нашла тётя Зоя.
Зоя Степановна мыла эти коридоры ещё при нас. Ей под семьдесят, а она всё такая же: синий халат, ведро на колёсиках, в кармане термос с шиповником. Узнала меня сразу.
– Сазонова? Это ты, что ли, с Жанной воюешь?
Даже уборщица в курсе. Отлично.
– Я не воюю. Я хочу, чтобы сына не травили.
Тётя Зоя села рядом, отвинтила термос и налила себе в крышку.
– Ты, девка, вот что знай. Линолеум этот не Жанна придумала. В августе директорша всех классных собрала: к проверке кабинеты чтоб как картинка, денег нет, крутитесь как хотите. Жанна потом в учительской плакала, я видела, я там полы мыла. Краску на батареи за свои брала. Жалюзи тоже.
– Про жалюзи я знаю.
– Ну вот. А ты с жалобой.
– Я ещё ничего не писала.
– Напишешь, – сказала тётя Зоя без всякого осуждения. Завинтила термос и покатила своё ведро дальше.
Директор меня в тот день так и не приняла.
Ночью я сидела на кухне. Денис спал. Тима тоже, отвернувшись к стене. Передо мной лежал телефон с черновиком, который я два часа писала и два раза стирала.
Думала про жалюзи с отпускных. Про термос, из которого мне налили чаю над переписанным диктантом. Про то, что бить я буду по той, кто ближе, а не по той, кто приказал. На директора у меня только слова тёти Зои. А на классную – голосовое в чате и «почти все».
В третьем часу ночи я чуть не перевела Лиде эти четыре тысячи. Открыла банк, вбила сумму, номер карты. Палец над кнопкой.
Потом вспомнила, как Тима сказал в стену это своё «бесплатником». И закрыла приложение.
Утром позвонила Галя.
– Пиши, что надо. Я подпишу.
Что её за ночь переубедило, я так и не поняла. Она не объяснила, а я не спросила.
Дальше было просто и скучно. Я распечатала скриншоты: «Не сдали: Сазоновы», голосовое классной, переписанное слово в слово, её ответ про «мою компетенцию». Галя от руки написала, что рассказал ей сын, поставила дату и подпись. Я составила обращение в управление образования: ребёнка публично выделили за то, что родители не сдали добровольные деньги; не взяли на экскурсию, хотя оплатить её отдельно я предлагала письменно; пересадили без объяснения причин; после слов учительницы класс начал его травить.
Про директора я не написала ни слова. Подтвердить было нечем.
В управлении на моём экземпляре поставили штамп с входящим номером. Девушка в окошке сказала, что ответ дадут в течение тридцати дней, как положено по закону. И что по вторникам у начальника личный приём, если хочу – могу записаться.
Я записалась.
А через два дня мне позвонила Жанна Викторовна. Я смотрела на экран, пока он не погас. Трубку не взяла.
Чай с чабрецом или с мятой
Приём был в первый вторник декабря. Управление образования у нас в старом здании бывшего райкома: коридор длинный, вдоль стены рядком стулья. У окна фикус, к листу скотчем приклеена бумажка: «Не поливать! Полито».
Жанна Викторовна сидела на третьем стуле от двери. Зелёный кардиган, пальто на коленях, сверху сумка. Её вызвали давать объяснения по моей жалобе – я поняла это сразу, по тому, как она держала сумку: обеими руками, будто сейчас отберут.
Сесть можно было только рядом. Я осталась стоять.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Олеся.
Помолчали. За дверью долго, с хрипом печатал принтер.
– Я ведь его не называла, – сказала она, глядя на фикус. – Ни разу. Ни по имени, ни по фамилии. Ты это знаешь?
– Знаю. Вы на него посмотрели.
– Посмотреть теперь тоже нельзя?
Я не ответила. Она повернулась ко мне.
– Ты же знаешь, кто велел собирать. Зоя наверняка доложила, она всем докладывает.
– Знаю.
– И всё равно на меня.
– На директора у меня ничего нет, Жанна Викторовна. Кроме тёти Зои. А на вас есть ваш голос в чате. И сын, который грел градусник на грелке, лишь бы в школу не идти.
Она чуть дёрнула щекой. Потом сказала тихо и ровно, как диктуют:
– В восьмом классе я дала тебе переписать диктант. Ты ревела в раздевалке из-за отца. Помнишь?
Значит, помнит.
– Помню, – сказала я. – Чай был с чабрецом.
– С мятой.
– С чабрецом.
Она вдруг коротко засмеялась, не мне, а куда-то в сторону. И сразу перестала.
– А я думала, с мятой. – Помолчала. – Знала бы ты, сколько я таких диктантов дала переписать. Всё думала, хоть кто-нибудь запомнит. Запомнила, выходит.
Дверь открылась, выглянула женщина в вязаной жилетке, с карандашом за ухом.
– Корнеева? Проходите.
Жанна Викторовна встала, перехватила пальто и, проходя мимо, сказала, не оборачиваясь:
– Я не извиняться пришла, Олеся. Я объяснительную принесла.
И дверь за ней закрылась.
Я постояла у фикуса ещё минут десять. Можно было постучать и сказать, что забираю обращение, так ведь тоже бывает. Я стояла и считала листья на фикусе. Дошла до двадцати трёх и сбилась.
Потом меня позвали к начальнику, и я пошла.
***
Ответ пришёл заказным письмом, за четыре дня до конца срока. Факты «подтвердились частично». С учителем проведена беседа, ей объявлено замечание. Школе указано, что сборы с родителей – только добровольные. Классное руководство в пятом «Б» директор приказом передала другой учительнице.
Вместе с классом Жанна Викторовна потеряла доплату: пять тысяч в месяц от государства и ещё областную надбавку. Для учительницы, которая покупает жалюзи с отпускных, деньги большие.
Новую классную зовут Алина Сергеевна. Ей двадцать четыре, ведёт математику и на первом же собрании покраснела до ушей, когда спросили про новогодние подарки.
Меня на то собрание не позвали: из родительского чата Лида удалила меня в день, когда пришло письмо. А перед этим кто-то выложил туда фотографию первой страницы моей жалобы – с подписью, с Тиминым именем. Кто сфотографировал, я так и не узнала. Галя клянётся, что не она. Наверное, правда не она.
Галя со мной здоровается. Только у себя на площадке, а не во дворе, где все видят.
Тиму Алина Сергеевна в первый же день пересадила обратно к Арсению. Бесплатником его звали ещё недели две, потом надоело – у одиннадцатилетних память короткая, это у нас с вами длинная. Русский у него по-прежнему ведёт Жанна Викторовна. Оценки ставит честные, придраться не к чему. Только к доске больше не вызывает. И зовёт его теперь не Тимой, как раньше, а Сазоновым. Тима сказал это между делом, за ужином, и сразу заговорил про какую-то игру.
В последний день перед каникулами я поднялась за ним на третий этаж. Дверь кабинета была открыта. Линолеум под мрамор уже затоптан, у порога серая полоса от сапог. А на окнах пусто. Ни бежевых жалюзи, ни креплений. Одни дырочки от шурупов в раме.
Кто их снял, не знаю. Тётя Зоя говорит, сама Жанна, вечером, со своей стремянки с изолентой. Может быть.
Денис, услышав про жалюзи, долго молчал. Потом сказал:
– Ну что, Лесь. Добилась своего.
По голосу было не разобрать, хвалит или нет. Переспрашивать я не стала.
Те четыре тысячи, кстати, так и лежат в кармане осенней куртки. Сама не знаю почему.
А теперь скажите мне честно, как бы вы поступили на моём месте. Отдали бы эти деньги ещё в сентябре и промолчали – чтобы сына не трогали, чтобы он поехал со всеми и сидел рядом с другом? Или тоже понесли бы жалобу на учительницу, которая когда-то вас пожалела, зная, что приказ собирать деньги отдавала вовсе не она?