Полстраницы в день.
Столько выходило у Толстого, пока делалась «Война и мир». Не в дурной месяц и не в неделю после охоты — в среднем, за все шесть лет работы.
Страницами, впрочем, ничего не измеришь: в странице ровно столько текста, сколько решили поставить в типографии, и у каждого издания она своя. Труд писателя меряют знаками.
Мера эта не филологическая, а бухгалтерская: авторский лист — сорок тысяч знаков с пробелами. Придумана она не для восхищения, а для расчёта. В договоре, который я как издатель подписываю с автором, стоит ровно эта цифра, и стоит она больше века, пережив три государства и несколько денежных реформ.
До знаков считали иначе, но так же деловито: строками — в журналах и газетах, печатными листами — в книгах. Печатный лист это шестнадцать страниц, сколько бы текста на них ни поместилось. Обратите внимание: ни одна из этих мер ничего не говорит о качестве. Все они говорят о том, сколько платить.
Считается, что писатель работает по наитию: накатило — сел, не накатило — ходит по комнате и страдает.
Скорость письма никогда не была свойством характера. Она была свойством договора. Кому не надо было спешить — тот не спешил и правил корректуру до посинения наборщика. Кто был должен — тот выдавал по пятнадцать тысяч знаков в сутки. Оба потом попали в один учебник, где написано, что они писали по вдохновению.
Посчитаем.
Полторы тысячи знаков
«Война и мир» — это, по нынешнему счёту, порядка трёх миллионов знаков. Работа шла с 1863 по 1869 год. Шесть лет, около двух тысяч двухсот дней.
Разделите.
Меньше полутора тысяч знаков в день. Полстраницы. Причём дни я считаю подряд — вместе с теми, когда не было написано ни строки: с охотой, с косьбой, с родами Софьи Андреевны, с болезнями детей, с перерывами, когда рукопись просто лежала.
Строго говоря, и эти полторы тысячи — цифра завышенная, потому что значительная часть работы вообще не оставила текста. Сохранилось полтора десятка вариантов начала: он переписывал первую сцену снова и снова, менял место, менял год, менял того, с кого начать. Первые части печатались в «Русском вестнике» под другим названием — «Тысяча восемьсот пятый год», и это, по сути, ещё не тот роман, который мы читаем.
То, что Софья Андреевна переписала роман семь раз, — слово из позднейших учебников. Переписывала она много и по ночам, разбирая почерк, в котором сам автор к утру путался; но точного счёта не вёл никто, и семёрка появилась позже, когда история уже улеглась в удобную форму.
Зато счёт вёлся в другом месте. Толстой правил в корректуре — то есть в уже набранном тексте, когда каждая вставка означала переверстку полосы, а иногда и всей тетради. Это самая дорогая операция в типографии: она была дорогой тогда и осталась дорогой сейчас, просто теперь дорожает не свинец, а время верстальщика. Пётр Бартенев, взявшийся вести печатание, по сохранившейся переписке умолял его остановиться.
Не остановился.
Графу Толстому никто не платил построчно. У графа Толстого было имение.
Двадцать шесть дней
Первого июля 1865 года Фёдор Михайлович Достоевский подписал договор с издателем Фёдором Стелловским. Три тысячи рублей — за право издать собрание сочинений. Отдельным пунктом: к первому ноября 1866 года автор обязан представить новый роман объёмом не менее десяти-двенадцати печатных листов. Не представит — Стелловский девять лет издаёт всё, что Достоевский напишет, бесплатно.
Взялся за гуж — не говори, что не дюж.
К осени 1866 года не было написано ни строки. Достоевский весь тот год сдавал по частям «Преступление и наказание» в «Русский вестник» и физически не мог вести вторую вещь: одна рука, один стол, одни сутки.
Четвёртого октября к нему пришла Анна Григорьевна Сниткина, двадцати лет, ученица курсов стенографии. Двадцать девятого октября работа была закончена.
Двадцать шесть дней.
Десять печатных листов — это, в пересчёте на сегодняшнюю меру, примерно триста пятьдесят — четыреста тысяч знаков. Разделите на двадцать шесть. Выходит от тринадцати до пятнадцати тысяч знаков в день, и так двадцать шесть дней подряд, без единого выходного.
Здесь и стоит гвоздь всей этой истории. Рекорд производительности русской литературы поставлен не пером. Он поставлен голосом: Достоевский диктовал, Анна Григорьевна вечером расшифровывала стенограмму дома, наутро он правил расшифровку и диктовал дальше. Технология, а не исступление. Скоропись — такое же ремесло, как отливка литер, и она удвоила скорость человека ровно так, как хороший станок удваивает выработку в цеху.
Посчитаем и весь год целиком. «Преступление и наказание» плюс «Игрок» — это, грубо, полтора миллиона знаков за двенадцать месяцев, около четырёх тысяч в день, среднегодовых, включая дни после припадков, когда он не мог работать вовсе. Втрое против Толстого. При этом Толстой писал роман, который сам захотел написать, а Достоевский — тот, который был должен.
История имеет продолжение, которое обычно рассказывают отдельно, а рассказывать надо вместе. Стелловского в нужный день в Петербурге не оказалось, контора рукописи не приняла — расчёт был очевиден: нет сдачи, нет романа, есть девять лет даровых изданий. По воспоминаниям Анны Григорьевны, Достоевский сдал рукопись приставу той полицейской части, где числился издатель, и взял расписку.
Через полторы недели он сделал стенографистке предложение.
Три месяца оцепления
Третьего сентября 1830 года Пушкин приехал в Болдино — на две-три недели, уладить имущественные дела перед свадьбой. Уехал он пятого декабря. Между этими датами стояли холерные карантины: он несколько раз пытался прорваться в Москву, и каждый раз его заворачивали обратно.
За три запертых месяца написаны последняя глава «Евгения Онегина», пять «Повестей Белкина», четыре маленькие трагедии, «Домик в Коломне», сказка о попе и работнике его Балде, «История села Горюхина» и десятки стихотворений. Три месяца, вычеркнутые из жизни холерой, дали больше, чем предыдущие три года.
Никакого плана на эту осень не было. Был карантин, дом в степи, чужая деревня, ни знакомых, ни писем, ни возможности уехать — и человек, которому нечем заняться, кроме своего ремесла.
Сто строк
Молодой Чехов работал у Николая Лейкина в «Осколках». Условия там были простые и известны из переписки: оплата построчная, рассказ — не длиннее ста строк, присылать регулярно, задержек редакция не терпит. Ставка называлась в копейках за строку; по разным свидетельствам речь шла о восьми копейках, позже побольше.
Сто строк — это около трёх тысяч знаков. Три страницы.
Заметим на полях одну цеховую подробность, из тех, что объясняют больше, чем кажется. Когда автору платят за строку, он начинает писать диалогом. Реплика в две буквы занимает такую же строку, как период на всю ширину полосы, а платят одинаково. Именно поэтому редакторы построчных изданий держали жёсткий потолок объёма: они платили не за текст, а за место на полосе, и знали, чем это кончается, если потолка не поставить.
Дальше начинается арифметика, из которой выросла целая поэтика. Если платят за строку, выгодно писать длинно. Если больше ста строк не берут, длинно нельзя. Единственный способ заработать — сдавать чаще. И Чехов сдавал: в середине восьмидесятых у него выходило по сотне с лишним напечатанных вещей в год, то есть по две-три в неделю, годами подряд.
Краткость — сестра таланта. Родство, как выяснилось, по бухгалтерской линии.
Есть при этом деталь, которая говорит о его отношении к собственной выработке лучше любых писем. Всё это он подписывал не своей фамилией: Антоша Чехонте, Человек без селезёнки, Брат моего брата. Настоящее имя он держал в стороне от построчной работы — берёг для чего-то другого, ещё не написанного. Так поступает не подёнщик, а мастер, который знает разницу между заказом и вещью.
Я не хочу сказать, что Чехова сделал Лейкин, — Лейкин сделал многих, и остальные забыты. Я хочу сказать, что рамка была задана снаружи и была жёсткой: сто строк, ни строкой больше. Внутри неё человек научился обходиться без вступления, без объяснений и без вывода. Потом рамку сняли, а привычка осталась и стала называться мастерством.
Восемь раз
Есть работа, которая ни в какой выработке не учитывается.
Гоголь советовал молодому литератору не выпускать сочинения из рук, пока оно не переписано собственной рукою восемь раз, — совет из «Четырёх писем к разным лицам по поводу „Мёртвых душ“». Судя по сохранившимся редакциям, себе он давал те же указания.
Умножьте любую дневную норму на восемь. Результат на выходе — тот же самый текст.
Слово не воробей. Гоголь и не выпускал.
Первый том «Мёртвых душ» делался с 1835 года по 1842-й — семь лет на книгу, которую сегодня читают за три вечера. Второй писался ещё десять и в ночь на двенадцатое февраля 1852 года сгорел в печке. Вся выработка обнулилась за один вечер, и ни в какой статистике это не отражается: статистика считает только то, что дошло до наборщика.
Сколько это по-нашему
Нынешняя норма человека, пишущего за деньги, — десять-пятнадцать тысяч знаков в день. Ровно столько выдавал Достоевский под угрозой девятилетней кабалы. Разница в том, что у него это был спринт на двадцать шесть дней, а не режим на всю жизнь.
Авторский лист, если совсем по-простому, — это примерно двадцать две страницы книги обычного формата. Средний нынешний роман — восемь-двенадцать листов. «Война и мир» — под восемьдесят.
В этом посте, который вы сейчас дочитываете, около десяти тысяч знаков. Четверть листа.
Толстой писал бы его неделю. Достоевский надиктовал бы за вечер и остался бы недоволен. Чехову хватило бы на три рассказа, и все три были бы лучше.
Сорок тысяч знаков.
Всё остальное — вдохновение.
В следующей статье — кто на самом деле заработал деньги Достоевского и Толстого: оба были никудышными издателями, и дело в обоих домах поставили жёны.
---
Книгу Михаила Виноградова «Код русского писателя» уже можно приобрести на ЛитРес. Выход бумажной версии намечен на конец 2026 года.
---
Автор блога — известный писатель и издатель Михаил Виноградов, основатель издательства «Товарищество Виноградова». Подписывайтесь на страницу издательства в VK и секретный канал Михаила «Как издать книгу» в Telegram.
Если у вас есть хорошая книжная идея, вы мечтаете написать и издать книгу, оставьте заявку.
Подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить ничего интересного из мира книг и писательства!