Сегодня предлагаем вашему вниманию знакомство с уникальным историческим источником, имеющим непосредственное отношение к усадьбе Мураново, — мемуарами хозяина усадьбы генерал-майора Льва Николаевича Энгельгардта (1766–1836).
«Записки» Энгельгардта ценны тем, что позволяют заглянуть в мир повседневной жизни и служения русских офицеров конца XVIII — начала XIX столетий. #МурановоЛитературное
Сейчас рукописи Энгельгардта хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства, но до 1942 года они хранились в Мурановском музее.
⠀
- ⏳ -
⠀
Первое издание «Записок» со значительными цензурными исключениями и правками вышло в 1859 году. Последующие — в 1860, 1867, 1868 и, наконец, в 1997 годах. Многочисленные переиздания свидетельствуют о том, что читатели с большим интересом отнеслись к этой книге. Интересно издание 1860 года. Оно вышло небольшим тиражом и сразу же стало библиографической редкостью. Зять Энгельгардта Н.В. Путята сделал в некоторых экземплярах рукописные вставки цензурных пропусков. Один из таких раритетов хранится в Муранове.
Лев Николаевич Энгельгардт родился в дворянской семье и с детских лет оказался вовлечённым в военно-служивую среду. Свои воспоминания он начинал вести в зрелом возрасте, осознавая важность сохранения памяти о прошлом для будущих поколений.
В преддверии Дня знаний мы обращаемся к самым ранним страницам мемуаров, где Лев Николаевич подробно описывает свое детство и этапы образования. Приводимый фрагмент охватывает период с 1766 по 1778 год — время формирования характера будущего генерала. Эти эпизоды представляют огромный интерес не только для биографов, но и для всех, кто изучает историю педагогики в России.
Энгельгардт рос в деревне Зайцово Смоленской губернии под надзором бабушки. Его физическое воспитание удивительным образом шло «системою Руссо», хотя старушка едва ли знала грамоту, не говоря уже об идеях французского просветителя. Закаливание было радикальным: зимой будущий генерал выбегал босиком играть в снежки, а после парной бани его везли домой в открытых санях за версту. Такое спартанское детство сформировало железное здоровье и характер, позволявшие переносить тяготы будущих походов. При этом интеллектуально мальчик оставался предоставлен сам себе: «вовсе не учился, и можно сказать был самый избалованный внучек». Он признается в дурных наклонностях — лжи, воровстве лакомств и даже кражах вина из родительских рюмок, которые ничто не могло исправить.
Переломным моментом стал переезд семьи в Витебск и последующая учеба. В семь лет дьячок местной церкви начал учить его грамоте, но успехи были скромными из-за лени воспитанника. Затем последовал настоящий калейдоскоп наставников:
• отставной поручик Брауншвейг преподавал русскую письменность, арифметику и немецкий язык;
• у иезуита Вольфорта во французском монастыре Лев осваивал французский;
• позже выписанная гувернантка madame Leneveu помогла заговорить по-французски довольно бегло;
• другой иезуит, Кацаврик, преподававший немецкий, еженедельно наказывал ученика дисциплиной, чем навсегда привил ему омерзение к этому языку.
Кульминацией образовательных мытарств становится пансион в Смоленске у содержателя Эллерта. Сам Энгельгардт дает учителю беспощадную характеристику: тот был малосведущ в науках, заставляя лишь зазубривать фразы, но при этом являлся «совершенный тиран». Методы воспитания поражают суровостью екатерининской эпохи: ферулы из подошвенной кожи, деревянные лопатки по рукам, стояние на коленях по три-четыре часа, розги и плети.
Парадокс заключается в том, что именно эта казарменная система дала результат там, где бессильны были уговоры родителей. Для мальчика с дурной памятью и порочными наклонностями такая строгость оказалась необходима. Примечательно описание внутренней иерархии пансиона, напоминающей военную структуру: младшие ученики носили красные банты и следили за четырьмя товарищами, старшие — голубые, имея власть над младшими чиновниками. За разговор на русском языке полагались удары ферулой. Эта военизированная дисциплина вкупе с побоями переломила характер юного дворянина.
Несмотря на жестокость методов, именно здесь проявились первые таланты Энгельгардта. Он делал большие успехи в точных науках, а также блистал в танцах и фехтовании. Французский язык тоже шел хорошо — просто потому, что за родную речь жестоко карали.
Родители, забрав сына через год, были в восхищении: выправленный, исправившийся от пороков, танцующий на балах и бойко говорящий по-французски наследник радовал глаз. Впрочем, сам автор самокритично замечает, что говорил тогда «как попугай, ничего не понимая, и потому вскоре все забыл!».
Значение мемуаров Энгельгардта выходит далеко за рамки личной биографии автора. Они являются важным документом, позволяющим воссоздать картину общественных настроений и развития России на переломе эпох, становления имперской культуры и воспитания чувства долга перед Отечеством.
⠀
✍ (Текст приводится в соответствии с нормами современной орфографии)
«1766. Я родился в 1766 году февраля 10 числа в Смоленской губернии, Духовщинского уезда, в деревне Зайцове, родовом имении отца моего, которое дано было королем польским Сигизмундом (2) по взятии Смоленска предку нашему…
Физическое мое воспитание сходствовало с системой Руссо, хотя бабка моя не только не читала сего автора, но едва ли знала хорошо российскую грамоту. Зимой иногда я выбегал босиком и в одной рубашке на двор, резвиться с ребятишками, и закоченев весь от стужи, приходил в ее комнату отогреваться на лежанке; еженедельно меня мыли и парили в бане в самом жарком пару и оттуда в открытых санях возили домой с версту. Кормился я самою грубою пищей и от того сделался самого крепкого сложения, перенося без вреда моему здоровью жар, холод и всякую пищу; вовсе не учился, и можно сказать был самый избалованный внучек.
По смерти бабки отец мой, быв полковником в отставке, определен воеводой в отобранную от Польши Белоруссию, в город Витебск, и взял меня с собою.
По приезде в Витебск, начал меня учить грамоте униатской церкви дьячок, и как я был избалованный внучек, то едва в два года выучился порядочно читать.
Тогда приставили ко мне учителя, отставного поручика Петра Михайловича Брауншвейга, учить меня писать по-русски, первым правилам арифметики и по-немецки, за шестьдесят рублей в год, а учиться по-французски ходил я в иезуитский монастырь к иезуиту Вольфорту; но можно сказать, что от таковых учителей мало показывал успеха по тупоумию и лени.
Впоследствии к старшей моей сестре Варваре Николаевне была выписана из Вильны madame Leneveu за 500 рублей; вместе с нею я учился целый год и уже говорил по-французски изрядно; тогда же по-немецки учил меня иезуит Кацаврик, который исправно всякую неделю наказывал меня дисциплиной, — отчего я получил такое омерзение к немецкому языку, что никогда не мог порядочно знать по-немецки и разуметь, что читаю.
Я был самых дурных склонностей, ничего не мог сказать, чтобы не солгать; как скоро из-за стола вставали, тотчас обегал стол и все, что оставалось в рюмках, выпивал с жадностью, крал всякие лакомства и все украденное клал в ташку; нередко приводили меня с поличным к матери моей, которая со слезами говаривала: «один у меня сын, но какого ожидать от него утешения при таковых порочных склонностях»; ни наказания, ни увещевания, ничто меня не исправляло, сверх того я был неловок, неопрятен, и стан мой был крив и сутуловат; вот какую я обещал моим родителям радость.
Таким я был до 1778 года. Тогда открылись наместничества, и отец мой помещен был в Полоцк председателем гражданской палаты, а меня отвезли в Смоленск в пансион к содержателю Эллерту, где пробыл я год. Правду сказать, хотя он касательно наук был малосведущ, и вся учебная деятельность его состояла в сокращенном преподавании всех наук, то есть катехизиса, грамматики, истории, географии, мифологии без малейшего толкования и в принуждении учеников затверживать наизусть французские фразы; но зато строгостью содержал пансион в порядке, на совершенно военной дисциплине, бил без всякой пощады за малейшие вины ферулами из подошвенной кожи и деревянными лопатками по рукам, сек розгами и плетью, ставил на колени на три и четыре часа; словом, совершенный был тиран. Но, кажется, для меня таковой и был нужен, чтобы переменить злую мою нравственность; как я имел дурную память, то не проходило дня, в который не был я наказан, но успевал я очень хорошо в арифметике и геометрии, которым учил нас отставной артиллерийский сержант, Осип Иванович Овсянников, отличавший меня перед всеми прочими; также успевал я в танцах и фехтовании, чему учил сам Эллерт. Французский язык тоже шел хорошо по навыку, ибо никто не смел ни одного слова сказать по-русски, для чего учреждены были между учениками начальники: младшие означались красным бантом в петлице и надзирали над четырьмя учениками, а старшие чиновники отличались голубым бантом и надзирали над двумя младшими чиновниками; все они должны были смотреть, чтобы никто не говорил по-русски, не шалил, и учил бы наизусть уроки, заданные для другого дня. Младшие имели право наказывать, если кто скажет слово по-русски, одним ударом по руке ферулой, а старшие чиновники — по два удара. Если Эллерт узнавал, что сии чиновники худо исполняли свою должность, или во зло употребляли власть, им данную, то наказывал их ужаснейшим образом, а иногда лишал бантов. Чтобы заслужить такой знак отличия, надобно было вести себя хорошо и прилежно учиться; я почитаю, что поощрение это много способствовало к нравственности, но впрочем все было основано на побоях.
Через год взяли меня из пансиона и привезли в Полоцк. В каком восхищении были мои родители, увидя меня выправленного, исправившегося от пороков, танцующего на балах, говорящего изрядно по-французски и обо всех науках, хотя я говорил как попугай, ничего не понимая, и потому вскоре все забыл!»
⠀
📝 Материал подготовил Александр Сахно.
⠀
🎫 Пушкинская карта – бесплатный ежедневный доступ в мир искусства!