Я записал интервью с бывшим сотрудником Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН). Он проработал в системе более четырех лет, пройдя путь от обычного инспектора в Саратовской области до работы с военнопленными и пожизненно осужденными в Мордовии. Имя по его просьбе указывать не буду. Итак, начнем.
— Расскажи, как ты вообще оказался во ФСИН? Из какой ты семьи и чем занимался до этого?
— Семья у меня самая обычная, полная: мама и папа — бухгалтеры. В школе я учился так себе, на троечки, иногда хулиганил. После девятого класса ушел в техникум.
Когда учеба подходила к концу, встал вопрос с армией — надо было идти на срочную службу. И тут через знакомых появилось предложение устроиться во ФСИН. Главный плюс для меня на тот момент — «зеленый билет». Пока ты числишься сотрудником структуры, в армию тебя не заберут. Это был главный мотив. Мне стало интересно, хотя раньше я с этой сферой никак не пересекался — разве что на улице от пацанов слышал эти романтизированные байки про «приблотненных» и тюремную романтику.
— Но ведь для службы в органах нужно проходить строгую медкомиссию (ВВК). Как ты прошел ее с улицы?
— Скажем так: через махинации и не без помощи знакомых. По категории годности в военном билете я изначально не проходил на должность инспектора.
Меня сначала оформили в штаб — там категория здоровья была не так критична. Параллельно проходил внутреннюю ВВК. Ну и через «нужные руки» мне везде проставили правильные отметки, чтобы всё выглядело гладко. Два месяца я числился в штабе, а потом спокойно перевелся уже непосредственно в само учреждение — в колонию ИК-2 в Энгельсе.
— Что тебе обещали при устройстве и с чем ты столкнулся на самом деле?
— Главное, чем заманивают молодых ребят — это льготная пенсия. Во ФСИН выслуга идет быстрее: отработал 12–13 лет — и в 35–36 лет ты уже пенсионер. Обещали, что работа непыльная, коллектив нормальный, перспективы карьерного роста.
В реальности совпала только пенсия. Перспективы оказались туманными, а зарплаты — смешными. В системе огромная нехватка кадров именно из-за денег.
— «Смешные зарплаты» — это сколько в цифрах?
— Нам по телевизору любят рапортовать про среднюю зарплату по стране в 80 тысяч рублей. Но реальность другая.
- В штабе (где 90% сотрудников — женщины из соцзащиты и канцелярии) получали порядка 35 000–40 000 рублей.
- Внутри зоны (охрана, младшие инспекторы безопасности) — чистыми на руки выходило около 33 000–34 000 рублей без учета редких премий.
Для 19-летнего парня это мизер. Твои сверстники на стройке зарабатывают по 70–80 тысяч, а ты за 33 тысячи работаешь на государство, живешь на работе на «усилениях» и иногда неделями не видишь дома. На эти деньги дай бог продуктов домой купить.
— Помнишь свой самый первый день, когда ты впервые зашел «на зону»?
— Это было довольно комично. Форму стажерам сразу не выдают. И вот представь: меня проводят по территории колонии офицеры отдела безопасности, а я иду среди заключенных в гражданке — кроссовки, джинсы, футболка.
Зэки смотрят на меня и вообще не понимают, кто это. Только выхожу из дежурки, ко мне подбегает один из осужденных и на полном серьезе спрашивает: «Что, брат, освобождаешься?». Я отвечаю: «Да я еще и не заезжал».
Другие думали, что я из прокуратуры по надзору — они привыкли, что проверки иногда приезжают в гражданской одежде. Потом форму, конечно, выдали, но адаптироваться пришлось быстро.
— Как строился твой обычный рабочий день? Было ли обучение?
— Никакой особый инструктаж с тобой не проводят — сразу бросают в бой. Объяснили вкратце: ты младший инспектор, твоя задача — делать обходы, контролировать обед, ужин, построение на промзоне и поверку.
Графики бывают разные. Где-то работают «день-ночь-48» (день отработал, на следующий день в ночь, потом двое суток отсыпные), где-то «сутки-трое». Но нормальный график существует только на бумаге. Если приезжает этап с новыми осужденными, ты не уйдешь домой, пока всех не оформишь. На смене может быть два инспектора, а этапе — 15 человек. Вот и сидишь сутками, помогая другим сменам.
— Помимо обходов внутри бараков, что еще входит в обязанности младшего инспектора? У вас тоже есть дежурства на «запретке»?
— Да, это обход контрольно-следовой полосы (КСП) — взрыхленной земли вдоль забора с колючей проволокой. В теории контролер должен проходить по периметру каждые два часа, чтобы проверять, нет ли следов.
На практике каждые два часа никто не ходит — везде стоят камеры. Но побегать приходится из-за так называемых «сработок». Датчики постоянно реагируют на сильный ветер или птиц. На нашей колонии ИК-2 было всего два входа на периметр. Если сработка происходит посередине участка, тебе нужно бежать туда, а потом делать полный круг. Самое неприятное — ходить там в дождь, снег и грязь.
— А что насчет формы? В ней вообще реально работать в жару или в мороз?
— Форма выдается стандартная, по качеству и удобству она ужасна. Летом в ней духота невыносимая. В последнее время я уже ходил в тактической кофте, которую купил сам за свои деньги — из сетчатой ткани. Она хотя бы дышала. По правилам и стандартам это было нарушение, но так ходили многие, потому что после одного круга по зоне в жару ты потом три часа под кондиционером отходишь.
— Чему руководящий состав учит новичков перед заступлением на смену? Как заставляют вести себя с заключенными?
— Перед каждой сменой проходит инструктаж. Главное правило, которое вдалбливает начальник колонии или его зам, звучит так: «Как бы хорошо ты ни общался с осужденным, запомни: его главная цель — тебя обмануть».
С этой мыслью ты и заходишь на территорию. Никаких подробных инструкций «что можно, а что нельзя» никто не дает. Если ты попался на какой-то уловке зэков или совершил глупость — это исключительно твой личный косяк. Учатся все только на своих ошибках.
— Помнишь ли ты момент, когда впервые остался один на один с опасным преступником — например, с убийцей?
— Первый раз это произошло почти сразу, как я пришел. В колонии есть заключенные, которые работают дневальными при администрации — в дежурке или штабе. Человек, с которым я остался, сидел за двойное или тройное убийство по пьянке, ему дали лет 18 или 20.
К моему удивлению, страха не было вообще. В «красных» колониях с такими рабочими осужденными общаются нормальным языком, на равных: «Привет, как дела, чаю будешь?». У нас сложились нормальные отношения: он мог сгонять в магазин или помочь по хозяйству, я ему давал сигареты или чай. За все время службы он меня не раз выручал.
— Сколько всего ты прослужил в системе и почему в итоге ушел?
— Я прослужил чуть больше четырех лет. Ушел не совсем по своей воле — точнее, уволился сам, но меня к этому аккуратно подтолкнули.
Сверху поступила «просьба» от людей, которые стоят выше нашего руководства: нужно было подставить одного из сотрудников ФСИН и подтолкнуть его к глупому противоправному поступку. Я отказался участвовать в этой подставе.
После этого сразу начался прессинг: меня лишили премий, начали ставить на самые тяжелые смены, «усиления» и этапы. Через две недели вызвали в кабинет и прямо сказали: «Тебе, наверное, пора уходить». Я понял намек. Если бы я не ушел сам, мне запросто могли бы что-нибудь подбросить или подставить уже меня самого.
— Когда у тебя окончательно пропал страх перед зэками и их статьями?
— Месяца через три после начала службы. Страх исчезает, когда ты получаешь форму и происходят первые стычки. У меня первый конфликт был с осужденным по кличке Раджик — крикливый цыган без паспорта. Первое время я его опасался, насмотревшись фильмов про заточки. Но после пары жестких разговоров мы четко обозначили границы: друг друга не трогаем.
Со временем перестаешь смотреть на бирку и номер статьи (даже если там 105-я — убийство). Заключенные ведь тоже не дураки. В основном зоны сейчас «красные» (где всё полностью контролирует администрация), и у осужденных срабатывает обычный инстинкт самосохранения. Если не брать отдельные печально известные учреждения (вроде туберкулезной больницы в Саратове), в большинстве колоний соблюдается нейтралитет.
— Среди людей бытует мнение, что все современные зоны — «красные» (где всё жестко подчинено режиму администрации). Так ли это на самом деле?
— Нет, конечно. Идея о том, что абсолютно везде идеальный режим и сотрудники полностью контролируют каждый шаг заключенного — это миф.
В той же Саратовской области (на той же ИК-2 в Энгельсе) или в Мордовии работает скорее режим нейтралитета. Расскажу на конкретном примере: на колонии у нас сидел местный «положенец» (авторитет). Весь второй этаж одного из бараков занимал он и так называемый «блаткомитет». Ребята, которые там до сих пор работают, рассказывали, что это был единственный барак в колонии с евроремонтом: стеклопакеты на окнах, огромная плазма на полстены и консоль PlayStation.
— То есть разделение на «красные» (режимные) и «черные» (где рулят зэки) до сих пор актуально?
— Это скорее паритет: «Вы не создаете проблем нам перед прокуратурой и управой, а мы не создаем проблем вам».
Администрации не нужен бунт или постоянные ЧП, а осужденным хочется отсидеть срок без лишней «дрессуры», досмотров и постоянных нарядов. В итоге всё упирается в деньги. Смотрящие за колониями оперируют далеко не сотенными суммами — там крутятся огромные миллионы.
— Можешь привести пример, как эти деньги работают внутри системы?
— До моего устройства был случай: в 2019 году дежурная смена «взорвала» (досмотрела) кухню, где готовят еду, и изъяла конкретный телефон. Это был не просто мобильник, а аппарат, с которого шло управление всей тюремной «кассой» и общими сборами.
К дежурному тут же пришли представители блаткомитета и открыто предложили: «Давай мы тебе прямо сейчас привезем 10 новых айфонов в коробках, а ты просто вернешь нам этот телефон». Пока они вели эти переговоры и тянули время, другие зэки просто через резервное устройство зашли в банковский кабинет и перевели все деньги на другие счета. После этого изъятый аппарат потерял для них ценность.
— У кого в реальности больше власти — у начальника колонии, оперативников (зампобора) или у тюремных авторитетов?
— Блаткомитет всегда напрямую выстраивает диалог с первыми лицами — начальником колонии и его заместителем по оперативной работе (зампобор). Без команды начальника оперчасти сами опера ничего глобального сделать не могут.
При этом говорить, что зэки управляют сотрудниками, тоже нельзя. Власть всё равно у начальника учреждения. Например, молоденькие инспекторы часто боялись даже подниматься на второй этаж к блатным — тебя на входе встретит толпа из 5–6 человек. Я не боялся: заходил и напрямую договаривался со смотрящим. Говорил: «Мне нужно, чтобы на утреннюю поверку вышло хотя бы полбарака». Он кивал, давал команду — и люди выходили. Это вопрос не страха, а умения выстраивать диалог.
— Неужели за 4 года службы ты действительно не составил ни одного рапорта и официально не «нашел» ни одного телефона?
— По официальным документам — да, я не изъял ни одного запрещенного предмета. Все телефоны и «запреты» я нарабатывал для себя.
Ты находишь телефон у заключенного, но не бежишь писать рапорт, чтобы подставить человека под ШИЗО, а договариваешься. Деньги меня не интересовали (у меня обеспеченная семья), меня интересовала информация и безоговорочное влияние.
Шантаж простой: если осужденный не идет на контакт, я просто начинаю переворачивать вверх дном весь его барак по 3–4 раза в день. Естественно, остальным зэкам это не нравится, и они идут к своему смотрящему с вопросом: «Почему из-за этого персонажа весь барак кошмарят?». В итоге человеку становится крайне невыгодно ссориться с инспектором. По такому же принципу, кстати, работает и вербовка агентуры среди заключенных.
— А бывали ситуации, когда сотрудники и заключенные просто по-человечески выручали друг друга?
— Постоянно. Если ты нормально относишься к людям, то и к тебе отношение соответствующее. Бывало, что сотрудники заступали на смену после тяжелых выходных или с похмелья. Заходят в секцию к «проверенным» зэкам: «Мужики, мне надо пару часов поспать, посвободнее станет — разбудите». Зэки выставляли «стрем» (наблюдение на входе в барак), сотрудник спокойно отсыпался в секции, пил чай с ними.
Когда я увольнялся из колонии, я точно знал как минимум шесть тайников («тайников-схокромок»), где лежали запрещенные вещи. Но я их не сдавал — эти договоренности и держали баланс.
— Расчеты внутри зоны — сигареты, чай... А что насчет наличных денег? Используется ли еще бумажная валюта в колониях?
— Наличка в современных колониях — это абсолютный неликвид, я за все четыре года службы ее ни разу не видел. Куда ее тратить?
Все давно перешли на безналичные расчеты — банковские карты, переводы на подставных лиц, электронные кошельки и даже криптовалюту.
— Ты обмолвился, что внутри системы ФСИН «каждый сам за себя». Как выглядит предательство и подстава среди коллег-сотрудников?
— Расскажу на банальном примере. Нам, например, давали команду «взорвать ШИЗО» — то есть провести внезапный жесткий обыск в штрафном изоляторе. Мы с парой инспекторов знали практически все тайники с телефонами.
И вот ты идешь с обыском, заглядываешь в надежные «нычки», а там пусто. Это значит только одно: кто-то из сотрудников твоей же смены за деньги или «по дружбе» просто пурсанул (предупредил) зэков, что будет шмон.
В итоге опера идут к начальнику колонии получать санкцию, проводят обыск — а результатов ноль. А отдуваться перед руководством и лишаться премий приходится младшим инспекторам. Один старый дежурный мне так и сказал: «Как только ты надеваешь форму ФСИН, тут друзей нет. Либо ты, либо тебя». Никакого «погонного братства» там в помине нет.
— Если смотреть со стороны заключенного, кто в колонии представляет наибольшую опасность — режимная служба, оперативники или начальники отрядов?
— Для осужденного самое опасное и неприятное подразделение — это оперчасть. Опера всегда работают в связке с отделом безопасности (режимниками).
При этом оперативный сотрудник внешне всегда пытается быть «ближе» к заключенному, играть роль «хорошего полицейского». Мы с моим другом-опером часто отыгрывали классическую схему: я выступал в роли жестокого инспектора, который перерывает весь барак, а опер приходил, «заступался» за зэков и тормозил меня. В итоге у осужденных создавалось иллюзорное доверие к нему, и они охотнее сливали информацию.
— А если человек принципиально не хочет сотрудничать с оперчастью? Как его принуждают?
— В ход идут тонкие психологические подставы. В оперчасть вызывается заключенный — например, просто посидеть и поговорить о погоде.
Но «глаза» (стукачи и наблюдатели) на бараке фиксируют сам факт: человек зашел в кабинет к операм. В колонии за такое сразу начинают подозревать. Оперативникам достаточно дёрнуть человека к себе в кабинет 2–3 раза подряд. После этого на бараке его автоматический считают «сдавшимся».
Затем опер просто приходит к смотрящему за бараком и бросает фразу: «Да он с нами работает, и работает хорошо». Всё — человек полностью дискредитирован перед своими, и у него не остается иного выбора, кроме как реально начинать сотрудничать с системой, чтобы выжить.
— По сути, оперативники улыбаются в лицо, а сами подкапывают под человека?
— Именно так. Они могут быть очень вежливыми, угощать чаем, обсуждать книги или жизненные проблемы. Но их главная задача — выбить информацию, подставить или завербовать. В системе нет места «человечности» — каждый сотрудник просто закрывает свой план, ищет свою выгоду или зарабатывает деньги.
— Помимо банального проноса в карманах, какие самые нестандартные способы вброса «запрещенки» через забор ты видел?
— Самые запоминающиеся — это арбалеты и спортсмены.
Однажды мы полгода не могли поймать «арбалетчиков». Стрела пролетает мгновенно, услышать или заметить ее ночью почти невозможно. Идешь утром по утреннему обходу вокруг зоны — а у тебя из забора прямо торчит арбалетная стрела с прикрепленным грузом. Мы долго высчитывали траекторию, устраивали засады в кустах и в итоге догнали машину, с которой они стреляли.
А однажды задерживали пару — парня и девушку. Как выяснилось, они профессионально занимались метанием ядра. Я и представить не мог, что человек способно так высоко и далеко забросить плотный тяжелый комок с телефонами.
— И что грозит тем, кого ловите на перебросах с внешней стороны забора?
— Если человека ловят с телефонами — ему не грозит практически ничего. Это административное правонарушение со штрафом в 5 000 рублей. Вызывать полицию из-за этого даже смешно.
Помню, поймали 16-летнего пацана, который перекидывал кнопочные трубки. Он пока бежал, успел разбить свой личный смартфон вдребезги о камень, чтобы мы не посмотрели переписку с заказчиками. В итоге ему просто выписали 5 тысяч штрафа и отпустили.
Совсем другое дело — наркотики. Когда ловят с наркотиками (нам как-то попалось около 3 кг гашиша), там уже работают оперативные службы и возбуждаются реальные уголовные дела.
— А как насчет квадрокоптеров? Дроны сейчас часто используют для перебросов?
— С дронами ситуация сильно изменилась. Сейчас возле большинства колоний дежурят сотрудники ФСБ на спецмашинах с комплексами радиоэлектронной борьбы («РАК»).
Если раньше дроны пытались запускать даже днем прямо к окнам бараков, то сейчас их глушат и сбивают практически моментально. Этот канал заброса спецслужбы быстро перекрыли.
— Какой процент перебросов через забор перехватывает администрация, а сколько долетает до адресатов?
— По моей оценке, долетает порядка 70%, и только 30% перехватывается.
Но нужно понимать: перебросы через забор — это «детский лед». Через забор обычно кидают дешевые кнопочные телефоны, которые не жалко потерять.
Вся самая ценная и дорогая «запрещенка» (хорошие смартфоны, крупный опт) заходит исключительно ногами — через грузовые машины, заезжающие на промзону (КамАЗы с сырьем), вольнонаемных мастеров, учителей ПТУ или самих сотрудников колонии.
— И сколько стоят услуги сотрудника, который согласился занести телефон в кармане?
— Ценники смешные и несоразмерные риску. В среднем за пронос одного телефона сотрудник получает около 10 000 рублей ($100).
Это мизер, учитывая, что если тебя поймает УСБ (Управление собственной безопасности), ты моментально вылетишь со службы, а то и пойдешь по уголовной статье. Причем раскрутить сотрудника ФСИН соберется за пару часов: почти половина заключенных так или иначе сливает информацию оперативникам.
Нередко происходит так: заключенный просит сотрудника занести трубу, тот соглашается, а на КПП его уже ждут УСБшники с поличным, потому что сам же зэки его и «сдал» вышестоящим органам.
— Промзона обычно отделена от жилой зоны контрольно-пропускным пунктом с металлоискателями. Как вещи с промзоны попадают в бараки?
— Всё элементарно.
- Через столовую: У заключенных с промзоны и жилой зоны пересекается время обеда. В столовой передать сверток из рук в руки — дело двух секунд.
- Халатность на КПП: Заключенные проходят через дежурку между зонами сотнями. В конце рабочего дня рамка звенит не замолкая, досматривать каждого досконально младшим инспекторам просто лень.
Никто из рядовых сотрудников не хочет лишний раз напрягаться и искать «запреты». Тебе за проявленную инициативу и изъятый телефон никто «спасибо» не скажет и премию не выпишет.
— Если сравнивать алкоголь и траву в колонии — к чему администрация относится жестче?
— К алкоголю — в разы жестче. И в этом есть чистый прагматизм.
От браги заключенные синеют, теряют контроль, начинают устраивать поножовщину, мордобой или чудить. Был случай, когда один осужденный под алкоголем облил другого бензином и поджег. Кому из сотрудников нужны такие ЧП? Поэтому брагу и любой алкоголь забирали наглухо.
А от травы обкуренный зэк просто сидит у себя на шконке, отдыхает и никому не мешает. Проблем от него ноль. Поэтому на это многие сотрудники смотрели сквозь пальцы, а некоторые даже изъятое забирали себе.
— Расскажи, как заключенные вербуют сотрудников ФСИН? Как человек в погонах превращается в «ноги»?
— Это очень длинная и тонкая психологическая обработка. Простых «дурачков»-инспекторов вербовать бессмысленно — их при первом же шмоне зажмут, и они всех сдадут. Осужденные стараются аккуратно подминать под себя молодых лейтенантов — офицеров, у которых есть полномочия, но еще нет опыта.
Все начинается с мелочей:
- Мелкая просьба: «Слушай, принеси зажигалку или воду из магазина, жара ведь». Сотрудник приносит: «Да почему бы и нет?».
- Личные поручения: «Позвони моей жене, просто скажи, что у меня все хорошо». Офицер думает: «Ну, доброе дело делаю, денег не беру».
- Первый нелегальный предмет: «Занеси маленький кнопочный тапочек (телефон)».
Как только сотрудник пронес первый телефон — он попал в цепочку. С этого момента он на крючке. Ему скажут: «Все, ты с нами. Теперь заберешь мешочек на воле и принесешь нам». Отказаться уже невозможно — его сдадут или шантажируют этим же телефоном.
— А если молодой оперативник решит проявить инициативу и найти, кто из коллег носит «запрещенку»?
— У нас был такой опер. Он решил, что он самый умный, и начал искать, кто на промзоне является «ногами». И когда он в своем расследовании подкрался к людям в высоких званиях, к нему просто пришел начальник колонии и сказал: «Ты давай не ищи. Занимайся своей основной работой тихо и аккуратно».
Верхушка учреждения всегда на 100% знает, кто, что и в каких объемах заносит. Это огромный бизнес. Единственный человек, которого на КПП никогда не досматривают — это сам начальник колонии.
— Какую самую необычную или дорогую запрещенную вещь ты видел у заключенных?
— Помню момент, когда только-только анонсировали iPhone 17 (новейшую модель). В Россию его по предзаказам должны были завезти только через полторы недели. Я заступаю на смену — а у одного из осужденных этот iPhone уже лежит на столе в бараке! Он даже не скрывал его.
Кроме этого, у обеспеченных зэков всегда была своя «доставка»: вольнонаемные курьеры на «Грантах» с официального разрешения руководства за деньги ежедневно завозили им в зону свежую еду из фастфуда (Макдоналдс и т.д.).
— Приходилось ли тебе выполнять приказы руководства, которые формально были законными, но по-человечески казались полной дичью?
— Был случай. Общался я с одним осужденным, он мне кое-чем помогал по службе. И тут меня вызывает начальник и говорит: «Так, этого зэка нужно срочно подвести под новую статью. Разведи его».
Мне этого делать категорически не хотелось. В итоге я просто пришел к нему в комнату, три раза сделал жесткий обыск, перерыл все вещи... А потом выяснилось, что начальник просто так тупо надо мной пошутил.
Вообще, у администрации колонии (по крайней мере, у нас в области) нет цели просто так «раскручивать» зэков на новые сроки. Это портит статистику учреждения. Проще отдать человеку УДО и вытолкнуть его за ворота. А вот в Мордовии — там уже совсем другие правила и другие жесткие схемы...
— Какое учреждение из тех, где тебе приходилось работать или бывать в командировках, было самым жестким?
— Самые жесткие условия я видел в тюрьме города Балашов (Саратовская область). Там я впервые столкнулся с массовыми суицидами и жестокими шмонами блатного комитета.
Несколько раз в год во ФСИН проводятся общие сборы, когда сотрудников из разных учреждений везут «взоврать» и отшмонать конкретную колонию или тюрьму. В Балашове шмон проходил максимально жестко.
Помню случай: заставляют раздеваться очередного «блатного». Он отказывается сняться трусы и присесть (для блатного понятия это унизительно). Ему зачитывают стандартное предупреждение о применении физической силы и спецсредств, он отвечает: «Делайте свою работу». Его тут же жестко роняют на пол.
— И как на это реагируют остальные заключенные?
— В соседних хатах (камерах), услышав, что «ломают» авторитета, зэки из его окружения в знак протеста начинают массово вскрываться.
Заходишь — а там двое или трое подряд почикали себе шеи или вены. Некоторые вскрываются прямо в камерах, предварительно заблокировав двери изнутри, чтобы сотрудники не могли быстро зайти. Мы пока открываем — там уже три-четыре трупа лежит, не успели спасти.
Сначала они от помощи отказываются, а когда кровь вытекает и стоять на ногах уже не могут — дружно идут к врачу перебинтовываться.
— Каково сотрудникам в такие моменты? Есть ли страх уголовных дел за доведение до самоубийства?
— У сотрудников единственный страх в такие моменты — это подцепить ВИЧ или гепатит через чужую кровь. Всё.
Заключенные думают, что их вскрытые вены — это страшный протест, который сломает нам систему. А по факту: если осужденный умер, сотруднику нужно заполнить всего три бумажки. Ни премии не лишат, ни уголовку не заведут.
Если приедет УСБ (Управление собственной безопасности), сотрудник всегда скажет: «Я пытался оказать помощь, он меня отталкивал». Нагрудные камеры в такие моменты никто из нас не включал, а стационарные видеокамеры в тюрьмах висят для красоты — там картинка настолько мыльная, что лиц не разглядеть. Заключенные режут себя от безвыходности, но с точки зрения системы их смерти ничего не меняют.
— При проведении таких жестких шмонов используется ли спецназ или служебные собаки?
— Кинологи с собаками на такие массовые шмоны внутрь тюрьмы не ходят. Там работают спецназовцы (АМОН).
У нас был один омоновец с позывным «Малыш» — ростом под 2.10 м и весом килограммов 140. Его все зэки знали в лицо. Он вообще не церемонился и не лепетал про законность. Ему хватало одного леща, чтобы человек уснул. Они работали по принципу: «Я тебя ударил, а ты попробуй докажи». Все в балаклавах, лиц не видно — никто ничего никогда не докажет.
— А если ситуация доходит до бунта, когда массы выходят из камер? Как руководство колонии тушит такие пожары?
— На моей памяти бунт был один раз. Заключенные толпой вышли к дежурке. Нас (сотрудников) было мало, и если бы началась драка — нас бы просто замесили на месте.
Смотрящий за зоной поднялся на переговоры к начальнику колонии и операм. Разговор шел часа полтора. Оперы вышли и поставили ультиматум: «Либо сейчас все расходятся по баракам, либо мы заводим спецназ с автоматами и резиновыми пулями».
Резиновые пули — это дико больно (я сам ради интереса пробовал, синяки огромные), а ОМОНу без разницы, кого калечить. В итоге смотрящий оценил обстановку, понял, что договориться не выйдет, и дал команду зэкам расходиться. Большой бунт удалось предотвратить.
— Приходилось ли тебе сталкиваться с прямым нападением со стороны заключенных?
— Я парень не маленького телосложения, поэтому желающих «рыпаться» напрямую было немного. Но стычки бывали.
Помню, на утреннем обходе изолятора открываем камеру, а у зэка там стоит магнитофон (видимо, за деньги договорился с замначальника). Нас никто не предупредил. Я этот магнитофон просто вырвал и выбросил на коридор. Зэк пошел на меня пойти в атаку. Мне пришлось применить физическую силу — я долго занимался армейским рукопашным боем (АРБ), поэтому быстро его скрутил.
Но я не стал писать на него рапорт или оформлять административку. Позже зашел к нему в камеру, мы нормально поговорили по-мужски, всё поняли, и вопрос закрыли. Зона знала: если ко мне по-человечески, то и я по-человечески.
— На какой должности или участке во ФСИН работать тяжелее всего эмоционально?
— ШИЗО (штрафной изолятор). Это настоящий геморрой и выжигание мозгов.
Днем там суматоха (прогулки, обеды, выводки), а ночью — ты сутками сидишь в замкнутом пространстве и каждые полчаса делаешь обходы. Глазки в дверях замазаны, из камер слышно, как один кино смотрит, второй с мамой по телефону общается.
Был даже анекдотичный случай: бывшая девушка пишет мне, что с ней в соцсетях хочет познакомиться парень. Сбрасывает фото — а я вижу, что это зэк, которого я 2 часа назад видел у себя в ШИЗО! Я прямо со смены звоню ему на этот телефон и говорю: «Я через полчаса буду у тебя в камере». Приехал, забрал трубу.
Но от такой работы реальная деградация начинается. Я уже больше года не работаю в системе, а у меня до сих пор дефект речи — могу запинаться, путать мысли. В коллективе у нас многие после суток сразу пили «граненый», чтобы прочистить мозги, а я не пил — вот, видимо, в речь всё и ушло.
— Каких самых опасных или жутких преступников ты видел за время службы?
— В Мордовии, где мне удалось поработать, есть корпус для «пыжиков» (пожизненно осужденных).
Помню дела двоих:
- Пьяный мужик зашел в дом и убил мужа, жену и двоих детей.
- В Энгельсе группа отморозков изнасиловала беременную девушку на последних месяцах, вырезали плод ребенка и сожгли тело.
Но были и странные дела. Читаешь секретное личное дело: мужику дали 8 лет за то, что он купал 3-летнюю дочку, а тёща заявила в полицию о домогательствах. Смотришь на это, у самого маленькая дочь растет, и становится не по себе от того, как легко у нас могут закрыть человека, если он уже имел судимость.
— Что происходит с психикой людей, получивших пожизненное?
— Те, кто сидит уже по 10–15 лет, становятся абсолютно спокойными. Система их полностью перемалывает.
Но я на всю жизнь запомнил день, когда впервые зашел в корпус для пожизненников. Смотрю в дверной глазок — а с той стороны мне прямо в глаз смотрит осужденный. У меня мурашки по коже побежали и дикий страх. Ты понимаешь: этому человеку вообще нечего терять. Если он тебя сейчас убьет — ему хуже уже не будет, у него и так пожизненное.
С «пыжиками» рядовым сотрудникам общаться запрещено — только короткие команды: «К стене! Руки назад!». Контакт с ними имеют только начальники оперов и режимки.
— А каково общаться с ворами в законе?
— В Мордовии во втором корпусе как раз сидели «воры в законе» (в основном грузины, армяне). С ними сотрудники общаются только в балаклавах — у этих людей огромный авторитет и влияние на воле, лишний раз светить лицо никто не хочет.
Но меня поразило другое: насколько они грамотные, вежливые и культурные в общении. У них идеально поставлена речь, никакой беспричинной агрессии. Мне как молодому парню было даже дико общаться с людьми такого статуса в криминальном мире — они кардинально отличаются от мелких уголовников из обычных бараков.
— Каково это — работать с военнопленными, и чем эта служба отличается от охраны обычного криминального контингента?
— Если у человека есть склонность к агрессии или жесткости, он в эту сферу вливается быстро. В системе ФСИН кинологов и сотрудников регулярно направляли на специальную дрессировку собак — для жесткого захвата и конвоирования. Бывали случаи, когда овчарок натаскивали прямо на пленниках.
Что касается жестокого обращения и пыток — это питается взаимной ненавистью. Когда на фронте происходят жесткие вещи с обеих сторон, о гуманном отношении в колониях речь уже не идет.
Пленных содержат в разных регионах. В приграничных областях — Ростове, Белгороде — были основные распределительные пункты, но довозили и в глубинку. В некоторых колониях специально освобождали целые корпуса, переводя обычных осужденных в другие учреждения.
— Насколько усилена охрана на таких объектах?
— С ними работают далеко не рядовые инспекторы. Приезжают спецподразделения — вплоть до московского «Витязя», работают оперативные службы, кинопехота и спецназ. Понимание одно: это обученные люди, от которых можно ждать чего угодно. Инструктаж жесткий — при прямой угрозе жизни сотрудникам разрешено применять силу без лишних формальностей.
— Где сотруднику работать тяжелее — в колонии или в СИЗО?
— В СИЗО тяжелее и физически, и эмоционально. В колонии больше динамики, оперативной работы, выслеживания, сбора информации — это интереснее. В СИЗО ты ограничен: целый день бегаешь по лестницам между 3–4 этажами, заперт в замкнутых коридорах, а межкамерная связь («дороги») у подследственных работает так стремительно, что пресечь её практически невозможно.
— Боятся ли в регионах приезда воров в законе?
— Воров в законе в обычные региональные колонии практически не привозят — их сразу изолируют в одиночные камеры (например, в Балашове) или отправляют в спецучреждения (до 85% из них сидят в Мордовии). Власть авторитета на зоне колоссальная: если «смотритель» может увлечь за собой часть барака, то слово «вора в законе» выполнит 100% контингента. Поэтому администрация избегает лишних рисков в обычных колониях.
— Почему ты ушел из ФСИН после 4 лет службы?
— Меня подтолкнули, но я и сам собирался. Зарплата 35 000 – 40 000 рублей — это ничтожные деньги за такую разрушительную работу. Даже если бы предлагали миллион, я бы не вернулся: нервная система и психика от этой работы не восстанавливаются. С каждым годом человек становится агрессивнее и слабее эмоционально. Текучка кадров огромная: Из 6–7 молодых ребят, приходивших на моих глазах в колонию №2, не остался ни один. Кто-то уходит через 2 дня, кто-то — через месяц. Набирают практически всех подряд из-за острейшего дефицита кадров, но молодежь просто не выдерживает атмосферы. Карьера во ФСИН не дает уважения даже среди других силовиков: представители ГИБДД или МВД смотрят на ФСИНников с пренебрежением
— Если резюмировать весь твой опыт за четыре года: какой главный урок ты вынес из этой системы?
— Главный секрет зоны простой: там нет романтики, и там почти не остается ничего человеческого. 99% так называемых «авторитетов» и «воров» всё равно работают на спецслужбы, а сама система просто перемалывает и тех, кто сидит, и тех, кто охраняет.
Мой главный совет каждому: делайте всё возможное, чтобы никогда не попадать в места лишения свободы. Ни в качестве заключенного, ни в качестве сотрудника. Берегите нервы, здоровье и живите на свободе!