— Стас, а где шторы?
Ольга замерла в дверях гостиной, всё ещё держась одной рукой за ремень дорожной сумки. Три дня командировки, поезд, такси от вокзала, пробка на въезде во двор — она всю дорогу думала только о душе, горячем чае и своей кровати. А теперь стояла посреди квартиры и не могла понять, почему собственная гостиная выглядит так, будто здесь за её спиной начали ремонт.
Стас вышел из кухни с кружкой в руке и почему-то сразу нахмурился.
— Какие шторы?
— Наши. Те, которые висели здесь в понедельник, когда я уезжала.
— А. Их сняли.
— Я вижу, что сняли. Зачем?
Оля поставила сумку на пол и огляделась внимательнее. Диван стоял у другой стены. Кресло, которое раньше было возле окна, сдвинули почти к двери. Старый деревянный стеллаж, купленный ею ещё до знакомства с Стасом, был разобран и прислонён досками к балконной двери. На его месте красовалась новая тумба — светлая, широкая, с блестящими ручками. Снятые шторы лежали комком на кресле.
— Мама помогла немного всё привести в порядок, — сказал Стас. — Только не начинай сразу.
— В какой порядок?
— Оль, ты с дороги. Переоденься, поешь, потом поговорим.
— Нет. Мы сейчас поговорим. Кто разрешил разбирать мой стеллаж?
— Господи, да что ты к нему привязалась? Он старый. Мама давно говорила, что он портит комнату.
Оля медленно повернулась к мужу.
— Значит, твоя мама говорила — и вы решили его разобрать?
— Не «мы решили». Она предложила нормальную тумбу за свои деньги. Я подумал, почему нет.
— Потому что я уже раз десять объясняла, почему нет.
Стас поставил кружку на подоконник и поморщился.
— Вот поэтому я и просил: не начинай с порога. Мама старалась, деньги потратила, а ты сейчас устроишь спектакль из-за мебели.
Ольга ещё не кричала. Наоборот, говорила тихо. И Стас, знавший её несколько лет, должен был понимать, что это гораздо хуже. Но, похоже, он был слишком занят привычной защитой матери.
Квартира была Ольгиной. Не «их общей», не подаренной после свадьбы и не купленной на совместные деньги. Эту двушку она приобрела в двадцать семь лет, почти за четыре года до брака. Ничего роскошного: панельный дом, седьмой этаж, обычные комнаты, маленькая кухня. Но за первый взнос она собирала сама, часть денег заняла у родителей и потом два года им возвращала. Когда познакомилась с Стасом, ипотека уже была закрыта. Документы лежали в папке в верхнем ящике письменного стола, и никаких споров о владельце квартиры никогда не было.
Поначалу Стас относился к этому совершенно нормально. Даже говорил друзьям, что ему повезло: не надо начинать семейную жизнь со съёмного жилья или огромного кредита. После свадьбы он переехал к Оле с двумя чемоданами, коробкой книг и компьютерным креслом. Они вместе покупали технику, меняли холодильник, докупали посуду. Оля не называла его гостем и не напоминала, что квартира её. Ей казалось, что если люди поженились, то дом должен быть общим по ощущению, даже если юридически принадлежит одному.
Проблема пришла не вместе с Стасом. Она пришла вместе с ключами, которые Стас однажды дал своей матери «на всякий случай».
Людмиле Петровне было шестьдесят два. Она всю жизнь работала заведующей небольшим хозяйственным отделом и привыкла считать своей сильной стороной умение «наводить порядок». В собственной квартире у неё каждая банка стояла этикеткой наружу, полотенца были сложены одинаковыми прямоугольниками, а мебель не двигалась годами, потому что она однажды уже определила для неё правильные места. Сын привык к этому с детства. Ольга — нет.
Первый раз свекровь переставила посуду месяца через три после свадьбы.
Оля пришла вечером и минут десять искала любимую кружку. Потом обнаружила, что кружки переехали из одного шкафа в другой, тарелки поменялись местами с мисками, а сковородки зачем-то сложили под раковину.
— Стас, ты что, кухню разбирал? — спросила она.
— Нет. Мама заходила.
— И зачем она всё переставила?
— Ей показалось, так удобнее.
— Кому удобнее?
Он тогда рассмеялся.
— Оль, ну не сердись. Она у нас такая. Увидит, что можно лучше сделать, и делает.
Оля попросила вернуть всё обратно и передать матери, что в следующий раз ничего трогать не надо. Стас согласился. Через неделю Людмила Петровна пришла в гости и сама подняла эту тему.
— Я, конечно, больше пальцем не пошевелю, — сказала она с обиженным видом. — Раз любая помощь воспринимается в штыки.
— Я не против помощи, Людмила Петровна. Я против того, чтобы у меня без спроса перекладывали вещи.
— У тебя? — переспросила свекровь и посмотрела на сына. — Стасик здесь разве не живёт?
— Живёт. Но он тоже не переставляет мои вещи без разговора со мной.
Стас тут же вмешался:
— Мам, Оля просто устала. Давайте не будем.
Тогда всё закончилось быстро. Но только на словах.
Потом появились занавески на кухне. Людмила Петровна однажды принесла их в пакете и сообщила, что увидела «очень подходящие». Оля сказала спасибо, но менять свои не стала. Через несколько дней вернулась с работы — новые уже висели.
— Стас, ну это уже не смешно.
— Что опять?
— Я не просила менять занавески.
— Мама сама повесила. Ей приятно было.
— А мне неприятно.
— Оль, тебе трудно не делать из ерунды проблему?
С тех пор эта фраза стала почти дежурной. Тебе трудно? Тебе жалко? Это же мелочь. Она ведь вмешивалась не из злобы. Ей хотелось помочь, а Стас каждый раз боялся, что жена её обидит.
Старый кухонный коврик свекровь выбросила без предупреждения. Он был простой, серый, но Оля его любила, потому что купила в первый месяц после переезда в эту квартиру. Вернувшись домой, она увидела новый — яркий, с крупными цветами.
— Где мой коврик?
— Ой, Олечка, я его выкинула, — легко ответила Людмила Петровна. — Он уже какой-то затёртый был.
— Зачем вы выбросили мою вещь?
— Ну что ты сразу «мою вещь»? Коврик за три копейки.
— Неважно, сколько он стоит.
— Вот именно, что неважно. А ты уже лицо сделала такое, будто я телевизор вынесла.
Стас и тогда сказал жене, что она перегибает.
Позже свекровь принесла покрывало в спальню, потому что старое ей казалось «слишком тёмным». Потом перевесила две фотографии в коридоре. Затем попыталась убедить Олю, что кресло в гостиной надо убрать совсем, потому что оно «съедает половину комнаты».
— Мне нравится это кресло, — ответила Оля.
— Нравится — это не аргумент. Надо ещё думать, как помещение выглядит.
— Я как раз думаю. Поэтому кресло останется.
— Стас, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
И Стас, как всегда, слышал не то.
Вместо того чтобы сказать матери, что жена имеет право решать, где будет стоять её кресло, он вечером начинал разговор с Олей:
— Ты могла помягче.
— А твоя мама могла не учить меня, как расставлять мебель.
— Она старше тебя.
— И что?
— Можно уважение проявлять.
— Уважение — это не молча разрешать ей хозяйничать у нас.
— Почему сразу хозяйничать? Мы вообще-то семья.
Тогда Оля впервые сказала прямо:
— Стас, семья — это ты и я. Твоя мама живёт в другой квартире. У неё есть свой дом, где она может переставлять всё хоть каждый день.
Он обиделся. Не разговаривал до утра, а потом сделал вид, что конфликт сам собой закончился.
На самом деле он не закончился. Ольга просто стала чаще проверять, не заходила ли свекровь в квартиру в её отсутствие. Иногда это можно было понять сразу: на кухонной полке появлялась другая банка, полотенца складывались иначе, горшок с цветком перемещался с окна на тумбу. Иногда Людмила Петровна ничего не трогала, зато оставляла после себя советы.
— Я Стасу сказала, что вам пора шкаф менять.
— А мы не собираемся менять шкаф.
— Пока не собираетесь. Потом поймёте.
Оля постепенно дошла до того, что однажды попросила мужа забрать у матери ключ.
— Зачем? — удивился он.
— Затем, что я не хочу, чтобы сюда приходили без нас.
— Мама что, чужой человек?
— Стас, речь не про чужого человека. Речь про то, что она открывает дверь и заходит, когда ей удобно.
— Она цветы поливает, если нас нет.
— Я могу попросить соседку. Или сама полью перед отъездом.
— Вот серьёзно? Ты хочешь отобрать у моей матери ключи?
— Я хочу, чтобы в квартиру, принадлежащую мне, никто не заходил без моего согласия.
После этого Стас неделю ходил мрачнее тучи. Ключ у матери вроде бы забрал. Оля решила, что хотя бы один вопрос закрыт.
Как оказалось позже, ключ он забрал только тот, о котором она знала. Второй комплект остался у Людмилы Петровны.
Оля узнала об этом случайно, уже перед той самой командировкой. Она собирала вещи, проверяла документы, а Стас сказал:
— Ты не переживай, мама в четверг заглянет. Я допоздна буду, а она мне ужин принесёт.
— Как она заглянет, если у неё нет ключа?
Он замялся буквально на секунду.
— Ну... запасной есть.
Оля тогда так и застыла с рубашкой в руках.
— Ты серьёзно?
— Оль, не начинай перед поездкой.
— Ты сказал, что забрал ключи.
— Я забрал. Потом отдал один обратно. Мало ли что.
— И решил мне не говорить?
— Потому что знал, что ты устроишь скандал.
— То есть ты соврал, потому что я бы не разрешила?
— Да никто тебе не врал! Просто не стал опять поднимать эту тему.
Она тогда была настолько зла, что хотела отменить поездку. Но командировка была рабочая, важная, за неё отвечала целая группа. Ольга уехала, предварительно сказав мужу:
— Стас, я очень тебя прошу. Никаких перестановок. Никаких маминых «улучшений». Я вернусь — и всё должно стоять там, где стояло.
— Да понял я.
— Точно?
— Точно.
И вот теперь она смотрела на разобранный стеллаж.
— Где твоя мама? — спросила Ольга.
— Сейчас придёт. Она заехала в магазин.
Оля даже коротко рассмеялась от неожиданности.
— Конечно. А как же иначе.
— Не начинай, пожалуйста.
— Я пока даже не начинала. Я просто пытаюсь понять, почему за три дня вы успели переделать гостиную, хотя я отдельно попросила ничего не трогать.
— Потому что мама нашла эту тумбу со скидкой. Она реально лучше твоего стеллажа.
— Моего стеллажа, Стас. Ты сам это сейчас сказал.
— Ну твоего. И что?
— И то, что ты разобрал мою вещь без моего согласия.
— Я ничего не выбросил. Он на балконе.
— Какая щедрость.
— Вот! Вот именно этот тон! — Стас повысил голос. — Нормально с тобой невозможно. Человек потратил свои деньги, приехал, помог мне всё сделать, а ты с порога начинаешь язвить.
— Я должна благодарить за то, что меня не спросили?
— Ты должна хотя бы не орать на мою мать.
— Её вообще здесь сейчас нет.
— Но я знаю, чем всё закончится, когда она придёт!
Будто по заказу в прихожей щёлкнул замок.
Ольга повернулась. Людмила Петровна вошла в квартиру со своим ключом, поставила пакет на тумбу и сразу почувствовала напряжение.
— Ну что случилось?
— Оля приехала, — сухо сказал Стас.
— Я вижу. Олечка, ты чего в пальто стоишь? Раздевайся, я пирог купила.
Ольга посмотрела на ключ в руке свекрови, потом на мужа.
— Вы всё-таки оставили себе ключ.
Людмила Петровна сразу поджала губы.
— Стас дал. А что такого? Я к сыну прихожу.
— Вы приходите в мою квартиру.
— Началось, — тихо сказал Стас.
— Нет, Стас. Сейчас как раз закончится.
Людмила Петровна прошла в гостиную, увидела снятые шторы и, кажется, решила, что претензия именно из-за них.
— Ольга, если тебе так дороги эти тряпки, повесишь обратно. Я их не выбросила.
— А стеллаж?
— Он старый. Мы его тоже не выбросили. Хотя, честно говоря, давно пора.
— А диван вы зачем переставили?
— Потому что так комната просторнее.
— Для кого?
— Господи, да для вас же! — свекровь развела руками. — Я не себе эту тумбу купила. Не себе шторы снимала. Мне что, заняться нечем? Я старалась, чтобы у сына дома было прилично.
— У вашего сына дома? — переспросила Оля.
— Ну а где он живёт?
— Здесь. Со мной. Но это не даёт ни ему, ни вам права переделывать квартиру за моей спиной.
Стас встал между ними не физически, а голосом — как делал всегда.
— Оль, перестань разговаривать с мамой в таком тоне.
Ольга повернулась к нему.
— В каком?
— В хамском.
— Хамство — это спросить, почему мою мебель разобрали без меня?
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Нет. Объясни.
— Мама хотела сделать приятное. А ты ведёшь себя так, будто она специально пришла тебе жизнь портить.
Людмила Петровна тут же поддержала:
— Я вообще больше ничего делать не буду. Пусть живёт как хочет. Хоть среди досок.
— Людмила Петровна, я уже несколько лет именно об этом вас прошу: ничего здесь не делать без моего разрешения.
— Слышишь? — свекровь повернулась к сыну. — «Без моего разрешения». Будто ты у неё квартирант.
Стас побледнел.
— Вот только не надо меня в это втягивать.
— А ты уже втянут, — ответила Ольга. — Ты сам разобрал стеллаж. Ты сам оставил маме ключ после того, как обещал его забрать. Ты знал, что я буду против, и всё равно сделал.
— Потому что невозможно жить, если на каждый шаг надо спрашивать твоё разрешение!
— На то, чтобы разобрать мою мебель в моей квартире, — да, надо.
— Опять «моя квартира»!
— А что, она перестала быть моей?
— Мы женаты вообще-то!
— И поэтому я должна проснуться однажды и обнаружить, что здесь всё поменяли, потому что твоей маме так красивее?
— Ну и что такого поменяли? Диван подвинули? Шторы сняли? Тумбу поставили? Слушай, это уже ненормально — так цепляться за вещи.
— Я цепляюсь не за вещи.
— А за что тогда?
Оля посмотрела на него несколько секунд. Потом сняла с плеча сумку, поставила рядом с дорожной и, наконец, расстегнула плащ. Она действительно устала после дороги, но теперь усталость отошла куда-то на второй план.
— За право прийти домой и увидеть свой дом таким, каким я его оставила. За право не обнаруживать каждые две недели очередное решение твоей мамы. За право сказать «не трогайте» и быть услышанной.
— Ой, какие громкие слова, — пробормотала Людмила Петровна.
Стас тут же повернулся к ней:
— Мам, пожалуйста, не надо.
Но Оля уже не собиралась останавливаться.
— Нет, пусть говорит. Она ведь всегда говорит, а потом ты объясняешь мне, почему я должна потерпеть. Коврик — потерпи. Занавески — не обижай маму. Фотографии — ерунда. Покрывало — она старалась. Ключи — а что такого. Теперь стеллаж разобрали, и опять я неблагодарная.
— Потому что ты реально неблагодарно себя ведёшь! — сорвался Стас. — Человек деньги потратил!
— Я просила её тратить деньги?
— Не всё делается только по твоей просьбе!
— В моей квартире — то, что меняет мою квартиру, должно делаться хотя бы с моего согласия.
— Да перестань уже подчёркивать, что она твоя!
Именно эта фраза окончательно что-то в ней переключила.
Ольга сделала шаг к мужу и резко указала на разобранный стеллаж, потом на снятые шторы, потом на новую тумбу.
— Стас, ты со своей мамой ничего не перепутали?! Помните, чья это квартира?! Я прихожу домой и каждый раз обнаруживаю, что она опять что-то переставила, выбросила или решила переделать, а ты ещё требуешь, чтобы я молчала и её не обижала! Всё, хватит! Раз ты так зависишь от её мнения, забирай вещи и иди жить к ней!
Она кричала так, что сама слышала, как голос становится хриплым. Людмила Петровна отступила к креслу. Стас несколько секунд просто смотрел на жену, словно не верил, что она действительно произнесла последнее предложение.
— Ты сейчас меня выгоняешь? — спросил он наконец.
— Я прошу тебя собрать вещи и уйти.
— Из-за стеллажа?
— Если ты после всего, что я сказала, слышишь только «стеллаж», то разговаривать нам больше не о чем.
— Оля, ты психанула. Отдохни. Завтра обсудим.
— Нет. Завтра ты можешь приехать за остальными вещами.
— Я здесь живу четыре года!
— Жил. И я четыре года считала тебя мужем, который должен быть на моей стороне хотя бы тогда, когда его мать откровенно игнорирует мои просьбы.
— А совместно нажитое ты тоже себе оставишь? — зло спросил Стас. — Раз уж у нас тут внезапно всё твоё?
— Не передёргивай. Всё, что покупали вместе, разделим нормально. Телевизор, техника, мебель — составим список. Квартира куплена мной до брака. Ты это прекрасно знаешь.
Людмила Петровна оживилась:
— Стасик, не унижайся. Собирайся. Пусть потом сама понимает, что натворила.
Ольга посмотрела на неё устало.
— Вот и хорошо. Впервые за вечер мы с вами согласны.
— Оль! — рявкнул Стас.
— Что?
— Хватит хамить моей матери!
Она кивнула.
— Именно поэтому тебе лучше уйти вместе с ней.
В тот вечер Стас не собрал всё. Взял самое необходимое: одежду на несколько дней, ноутбук, зарядки, документы. Остальное забрал через три дня, уже без матери. Оля заранее сложила его вещи отдельно и открыла дверь, когда он пришёл. Они почти не разговаривали.
— Ты правда подашь на развод? — спросил он у порога.
— Да.
— И даже не хочешь попробовать нормально обсудить?
— Мы обсуждали нормально несколько лет.
— Я думал, ты просто злишься.
— Я тоже долго думала, что ты просто не понимаешь. Потом поняла: тебе удобнее не понимать.
Он ничего не ответил.
Развод не был лёгким и красивым. Пришлось делить купленную в браке технику, спорить из-за стоимости телевизора и стиральной машины, пересчитывать чеки, вспоминать, кто за что платил. Оля не пыталась оставить себе всё. Стас тоже довольно быстро перестал спорить о мелочах. Квартира вопросом не была — она оставалась Ольгиной добрачной собственностью.
Первые недели Стас жил у матери.
Людмила Петровна сначала была почти довольна. Она говорила всем родственникам, что «сына выгнали из собственного дома», хотя прекрасно знала, кому принадлежала квартира. Стасу рассказывала, что давно предупреждала его: Оля слишком самостоятельная, слишком резкая, слишком много о себе думает.
— Ничего, сынок, поживёшь у меня, придёшь в себя. Потом найдёшь нормальную женщину.
Стас молчал. Ему было неприятно слушать это, но признаться матери, что он всё ещё скучает по жене, не мог.
Через месяц совместная жизнь начала напоминать ему детство сильнее, чем хотелось.
— Стас, не ставь ботинки так, носами к стене надо.
— Мам, какая разница?
— Мне не нравится.
— Я через час опять выйду.
— И что? Поставь нормально.
Потом она стала складывать его вещи.
— Мам, где моя синяя рубашка?
— Я убрала на верхнюю полку. У тебя всё вперемешку было.
— Мне так удобно.
— Тебе удобно жить в бардаке.
Через пару недель она переложила его документы из одного ящика в другой, потому что «там пыльно». Потом переставила зарядки, выбросила старую коробку от наушников, которую он зачем-то хранил. Потом начала спрашивать, почему он пришёл после одиннадцати.
— Мам, мне тридцать пять.
— И что? Я волнуюсь.
— Не надо за мной следить.
— Я не слежу. Я спрашиваю.
На четвёртый месяц Стас впервые поймал себя на мысли, от которой стало очень неприятно: Оля годами говорила ему ровно об этом.
Но признать это вслух он пока не мог.
Он снял небольшую однокомнатную квартиру через полгода. Не потому что у матери было плохо в бытовом смысле. Там было чисто, тепло, всегда готова еда. Просто он устал снова быть сыном, которому объясняют, где должны лежать носки и во сколько прилично возвращаться домой.
Людмила Петровна восприняла переезд как личную обиду.
— Значит, тебе и у родной матери плохо?
— Мне не плохо. Мне нужно жить отдельно.
— Кто тебя настроил?
— Никто.
— Ольга опять звонила?
— Мы не общаемся.
— Тогда что тебе не хватает?
Стас хотел сказать: своего пространства. Но почему-то не смог. Слишком знакомо это звучало.
В новую съёмную квартиру мать начала приходить без предупреждения уже на второй неделе. Ключа у неё не было, поэтому звонила в дверь. Приносила еду, полотенца, контейнеры. Первые разы Стас был даже благодарен.
Потом она переставила кружки.
Он заметил это вечером, когда полез в привычный шкаф и не нашёл ни одной.
— Мам, ты кружки трогала?
— Я их переставила ближе к чайнику. Так удобнее.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
Через несколько дней она пришла снова и поправила шторы.
— Они криво висят.
— Нормально они висят.
— Стас, я же вижу.
— Мам, не надо.
— Что не надо?
— Ничего здесь не переставляй.
Людмила Петровна посмотрела на него с искренним удивлением.
— Я всего лишь штору поправила.
Он постоял несколько секунд, потом произнёс тише:
— Мам, пожалуйста, ничего здесь не трогай. Это мой дом.
Она сразу отдёрнула руки от ткани.
— Вот оно что.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Конечно. Просто теперь и я тебе мешаю.
— Ты не мешаешь. Я прошу не переставлять мои вещи.
— Точно Ольгиных слов набрался.
Стас посмотрел на штору, на кружки в новом шкафу и впервые не стал спорить.
— Может, она в этом была права.
Людмила Петровна ушла обиженная и почти две недели ему не звонила.
На третий вечер этой странной тишины Стас всё-таки открыл переписку с Олей. Последнее сообщение от неё было ещё двухмесячной давности: сухая просьба забрать коробку с инструментами, которую он забыл на балконе. Он долго смотрел на экран, потом написал: «Ты была права насчёт мамы». Стер. Написал снова: «Теперь понял, что ты имела в виду». Опять стёр. В конце концов просто позвонил.
Оля ответила не сразу.
— Да?
— Привет. Не занята?
— Что случилось, Стас?
Он помолчал. Раньше ему казалось, что признать ошибку очень легко: ну сказал «ладно, был неправ», и все должны успокоиться. Сейчас эти слова почему-то не шли.
— Я квартиру снял, — произнёс он.
— Поздравляю.
— Мама сегодня приходила. Переставила кружки. Потом шторы начала поправлять.
Оля ничего не сказала.
— Я попросил её не трогать. И она обиделась.
— Понятно.
— Оль, я только сейчас... Ну, не только сейчас. Но сейчас прямо понял, как это бесит. Когда приходишь домой и не находишь вещь там, где оставил. Когда тебе ещё объясняют, что сделали удобнее.
— Тебя это раздражало две недели. Меня — несколько лет.
— Я знаю.
— Нет, Стас. Тогда ты не знал. Тогда ты каждый раз объяснял мне, почему я должна потерпеть.
Он сел на край дивана. В съёмной квартире почти не было его мебели, только хозяйская стенка, стол и диван, который скрипел при каждом движении. Странно было думать, что ради этой отдельности он теперь каждый месяц отдаёт заметную часть зарплаты. Оля когда-то ничего не брала с него за жильё и не считала, сколько он занимает места. А он всё равно позволял матери вести себя так, будто Оля должна быть благодарна за любое её вмешательство.
— Я хотел сказать, что был неправ, — наконец произнёс Стас.
— Хорошо. Я услышала.
— И всё?
— А что ты ждёшь?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю, что ещё тут можно добавить. Если бы ты сказал это после коврика или после первого ключа, может, что-то было бы иначе. Но ты понял, когда сам оказался на моём месте. И даже не сразу.
Он сжал телефон сильнее.
— Я не прошу тебя вернуться.
— Хорошо, потому что я бы не вернулась.
— Я понял.
После разговора ему было тяжело, но впервые эта тяжесть была не от злости на Олю. Он наконец перестал рассказывать себе, что жена разрушила брак из-за мебели. Мебель была только последней вещью, которую он разрешил передвинуть через её прямое «нет». До неё были десятки мелочей и одна большая привычка: каждый раз выбирать спокойствие матери вместо уважения к жене.
Ольга об этом разговоре потом почти не думала.
Она к тому времени вернула квартиру в прежний вид. Стеллаж Стас с матерью не успели испортить, только разобрали. Оля вызвала знакомого мастера, и тот за вечер собрал его обратно. Шторы она постирала и снова повесила. Диван вернула к прежней стене, кресло — к окну. Новую тумбу сначала хотела отдать Людмиле Петровне, но Стас сказал, что мать её не заберёт. В итоге Оля продала её через объявление и на эти деньги купила новый торшер.
Первые месяцы ей было непривычно. Квартира, за которую она так яростно боролась, вдруг стала слишком тихой. Не было Стасовых ключей в замке, его кружки в раковине, его голоса из комнаты. Иногда Ольга ловила себя на желании написать ему какую-нибудь бытовую мелочь, а потом вспоминала, что больше не должна.
Она не чувствовала себя победительницей. Развод всё равно был потерей. Она любила Стаса, иначе не прожила бы с ним столько лет и не пыталась бы снова и снова объяснять одно и то же. Но после его ухода стало заметно другое: ей больше не приходилось входить в собственный дом и первым делом смотреть, что здесь опять изменили без неё.
Однажды весной она передвинула кресло посреди комнаты, потому что захотела помыть окно. Потом оставила его так на два дня. И только на третий рассмеялась, когда поняла, что никто не пришёл жаловаться Стасу, никто не сказал, что кресло «съедает половину комнаты», никто не поправил его обратно.
Она сама поставила его туда, куда захотела, а потом сама вернула к окну. И впервые за несколько лет ей не пришлось никому объяснять, почему мебель в её квартире стоит именно так…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ