Это был первый раз, когда Лара осталась в доме Громовых дольше, чем на воскресный обед. Первый раз с ночевкой, с чемоданом, с правом на собственную полку в старом серванте и на крючок в ванной, где пахло хозяйственным мылом и мятной зубной пастой «Лесной бальзам». Они поженились с Пашей в марте, а сейчас стоял душный июль, и Лара наконец согласилась целую неделю пожить у его родителей, в пригороде, в двухэтажном кирпичном доме с яблоневым садом.
Свекровь, Нина Борисовна, встретила ее приторно-ласково, обняла за плечи, но как-то боком, словно боялась испачкаться, и сразу повела показывать, где лежат тазики. Отдельный тазик для ручной стирки — синий, с трещиной у ручки. Отдельный — для замачивания. Отдельное ведро для белого. Лара кивала, запоминала, хотя дома у них с Пашей стояла одна-единственная корзина для всего, и стиральная машина разбиралась с джинсами и скатертями без лишних церемоний.
На третий день Лара решила, что пора. Она собрала свои вещи, Пашины футболки, полотенца, наволочки. Нина Борисовна как раз уехала на рынок за творогом, а свекор, Виктор Степанович, возился в гараже с каким-то мотором, откуда доносилось металлическое позвякивание и редкие, но выразительные ругательства. Дом принадлежал Ларе целиком, и она, напевая под нос, загрузила машинку, выставила режим и отправилась на веранду пить кофе.
Через сорок минут она развесила белье во дворе, на веревках, натянутых между старой грушей и столбом с треснувшим плафоном. Пашины носки повисли парами, как положено, а ее кружевные трусы — три штуки, нежно-бежевые, бордовые и черные с тонкой резинкой — заняли свое место с краю, рядом с лифчиком цвета топленого молока.
Лара вернулась в дом, вымыла чашку, заглянула в холодильник, прикидывая, что приготовить на обед, и вдруг услышала, как на втором этаже что-то грохнуло. Она поднялась по скрипучей лестнице, завернула в их с Пашей комнату и увидела мужа. Паша стоял у окна, а на его лице было выражение человека, который только что обнаружил в своей кровати гремучую змею. Глаза выпучены, рот приоткрыт, на лбу испарина.
— Ты зачем это повесила? — спросил он свистящим шепотом, хотя в доме никого не было.
— Что? — Лара не сразу поняла, о чем он. — Белье? Высушиться. Жара тридцать градусов, через час все будет сухое.
— На улицу! — Паша тряхнул лифчиком так, будто это было вещественное доказательство. — На общую веревку! Там же папа ходит!
Лара смотрела на него, и в голове у нее не сходились простейшие пазлы. Папа. Ходит. По двору. Мимо груши, мимо веревки, где висит ее белье. И что? Он что, никогда не видел женского белья? У него жена, дочь. Он что, из другого теста?
— А разве папа не заметил, что у меня есть пятая точка, на которую надеваются трусы? — спросила Лара, скрестив руки на груди.
Паша дернулся, как от пощечины. Он оглянулся на дверь, будто свекор мог подслушивать через замочную скважину, и зашипел:
— Ну зачем ты так? При чем тут это? Просто не принято у нас. Не принято, понимаешь? Мать всегда сушит в ванной, на змеевике, или в своей комнате, за шторой. А лифчики вообще никто не видит.
— Лифчики, это что, пор.ногр.афия? — Лара не могла удержаться. — Или у вас в семье считается, что женщина состоит только из юбки и блузки, а все, что под ними, грех и должно гнить в темноте?
Паша не ответил. Он метнулся вниз, во двор, и Лара слышала, как хлопнула входная дверь. Через минуту он вернулся, неся в охапке ее мокрое белье. Все, что она так аккуратно развесила, теперь было скомкано, перепутано, перекручено. Он швырнул все это на кровать и начал методично развешивать на батарее, под подоконником, прикрывая сверху занавеской, которую специально отодвинул.
Лара стояла посреди комнаты и смотрела, как ее кружевные трусы, красивые, купленные в хорошем магазине за две с половиной тысячи, превращаются в невнятный мокрый комок, прижатый к чугунному ребру радиатора. Лифчик висел, как тряпка, лямки свисали до пола, чашки перекосились. Все это напоминало не сушку, а какой-то стыдливый тайник, будто в доме не женщина, а контрабандистка, прячущая улики.
— Паша, — сказала она тихо, но с таким нажимом, что он обернулся. — Ты серьезно? Ты сейчас серьезно?
— Лар, ну не начинай. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, заискивающая. — Родители старой закалки. Им неловко на такое смотреть. Понимаешь? Это уважение.
— Уважение к кому? — Лара шагнула к нему. — К твоему папе, который не должен видеть, что у меня есть нижнее белье? А если он увидит меня в купальнике? Это тоже запрещено? Или мне теперь купаться в парандже?
— Ну при чем здесь купальник? — Паша развел руками. — Купальник другое. Это для пляжа. А это интимное. Личное.
— Интимное, личное, — повторила Лара. — И поэтому оно должно сушиться в темном углу, как прокаженное. Чтобы никто не дай Бог не подумал, что я вообще ношу белье. А если кто-то увидит, то сразу решит, что я развратная баба, которая выставила свои причиндалы на всеобщее обозрение. Так?
— Да что ты утрируешь! — Паша начинал злиться, это было видно по тому, как у него дергалась щека. — У нас так заведено. Мама всегда так делала, бабушка так делала. Никто не умер.
— Твоя мама святая женщина, — процедила Лара. — А я, выходит, святотатствую. Повесила трусы на веревку, и в доме начался апокалипсис.
Она развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Спустилась вниз, налила себе воды из графина и выпила залпом, не чувствуя вкуса. Внутри все ходило ходуном, и ей хотелось то ли заорать, то ли рассмеяться, то ли собрать чемодан и уехать к чертовой матери.
Через час вернулась Нина Борисовна с рынка. Она вошла на кухню с пакетами, из которых торчали перья зеленого лука, поставила все на стол и окинула Лару внимательным взглядом. Лара сидела за столом, листала телефон, делая вид, что увлечена новостями.
— Ларочка, ты белье постирала? — спросила Нина Борисовна, и в голосе ее послышалось что-то такое, от чего Ларе захотелось встать и уйти.
— Постирала, — ответила она, не поднимая головы.
— А повесила-то куда?
— Паша перевесил.
— А, Паша перевесил. — Нина Борисовна удовлетворенно кивнула, и Лара почувствовала, как к щекам приливает жар. — Это правильно. А то Виктор Степанович по двору ходит, ему ни к чему такое видеть. У нас в доме порядок, все сушится в местах, отведенных. Нечего людей смущать.
Лара подняла глаза. Нина Борисовна раскладывала продукты по полкам, и ее пухлые руки двигались размеренно, как у робота. На ней было платье в мелкий цветочек, длинное, закрывающее целиком. Лара вдруг представила, как Нина Борисовна вечером, заперев дверь ванной на щеколду, снимает это платье, чтобы постирать его, и остается в чем-то бесформенном, серо-голубом, с кружевными резинками, и как она потом, воровато оглядываясь, вешает эту мокрую тряпку на змеевик, на самый низ, чтобы не было видно.
— А что именно смущает людей в женском белье? — спросила Лара, сама не зная, зачем. — Это же обычные вещи. Все их носят.
Нина Борисовна замерла на секунду, не донеся до полки банку с томатной пастой.
— Обычные, — согласилась она, но таким тоном, что стало ясно: ничего обычного в этом нет. — Но у каждого должна быть своя скромность. Особенно у молодой жены. А то поразвешивают на всеобщее обозрение, а потом удивляются, почему к женщине отношение неподобающее.
— То есть если я повешу белье на веревку, ко мне начнут неподобающе относиться? — Лара почувствовала в горле комок. — Свекор?
— Свекор мужчина! — отрезала Нина Борисовна. — И нечего ему на такое смотреть. И вообще, Ларочка, ты в чужой монастырь со своим уставом не лезь. У нас так принято, и будь добра соблюдать. Или не приезжай.
Она вышла из кухни, и Лара осталась одна, придавленная этой логикой, в которой женское белье оказалось чем-то запретным, стыдным, требующим сокрытия.
Вечером, когда все собрались за ужином — жареная картошка с грибами, салат из огурцов, компот из сухофруктов, — Лара сидела напротив Виктора Степановича и пыталась понять, изменилось ли что-то в его поведении. Свекор был обычный, как всегда подливал себе компот, рассказывал про соседа, что в этом году яблок будет мало, потому что весной побило заморозком. Но Лара ловила себя на мысли, что теперь смотрит на него иначе. Ей казалось, что он знает. Что он видел. Что он, возможно, даже слышал их с Пашей разговор и теперь мысленно осуждает ее, невестку, которая посмела вывесить свои трусы на всеобщее обозрение.
— А вы, Ларочка, чем сегодня занимались? — спросил Виктор Степанович, накалывая на вилку огурец.
— Стирала, — ответила Лара, и слово это прозвучало как выстрел.
За столом повисла тишина. Паша закашлялся, Нина Борисовна потянулась за хлебом, а Виктор Степанович кивнул, не поднимая глаз.
— Дело хорошее, — сказал он. — Хозяйственная жена моему сыну досталась.
Лара улыбнулась, но улыбка вышла кривая. Ей хотелось спросить: «А вы знаете, что ваша жена сушит свои трусы на змеевике в ванной, как будто это что-то постыдное? А ваша дочь, Катя, которая живет в городе и, между прочим, ходит в солярий и на шугаринг, тоже прячет свои вещи?» Но она сдержалась. В конце концов, это был их дом, их устои, их странные правила, по которым нижнее белье существует где-то на границе между бытом и пороком.
Ночью, лежа рядом с Пашей в душной комнате, Лара не могла уснуть. В окно билась ветка, за стеной скрипела кровать свекрови, а в голове у Лары крутился один и тот же вопрос: почему ей так обидно? Ведь, казалось бы, какая разница, где сушить белье? Можно и на батарее, можно и в ванной, можно вообще не развешивать, а сушить феном. Но дело было не в трусах. Дело было в том, что ее, взрослую женщину, двадцати восьми лет, замужнюю, работающую, имеющую свое мнение и свои представления о приличиях, поставили в угол, как провинившуюся девчонку, и объяснили, что ее белье — это что-то, что должно быть спрятано, скрыто, невидимо.
— Ты не спишь? — шепотом спросил Паша.
— Не сплю.
— Ну прости, Лар. Ну не мог я иначе. Ты же знаешь мою мать.
— А меня ты знаешь? — Она повернулась к нему лицом. — Ты меня знаешь? Ты хоть раз видел, чтобы я выставляла что-то напоказ? Я просто повесила белье сушиться. Как все нормальные люди. А ты устроил из этого трагедию. Схватил мой лифчик, как будто он радиоактивный, и понес прятать. Ты понимаешь, как это выглядит? Ты понимаешь, что ты тем самым сказал мне, что я сделала что-то неприличное?
— Лар, ну хватит, — Паша вздохнул и обнял ее, но Лара выскользнула. — Я просто не хотел конфликта. Ты же знаешь, как мать реагирует. Зачем оно тебе надо?
— Получается, нельзя, чтобы твой отец смотрел на мои трусы? — Лара села на кровати. — А если он увидит их в ванной, это считается? Или в ванной можно? Или в ванной тоже нельзя, потому что он туда заходит чистить зубы?
— Лар, ты сейчас специально все усложняешь. — Паша тоже сел, и его лицо в темноте казалось бледным. — Давай просто переживем эту неделю, а дома делай что хочешь.
— Ага, — сказала Лара. — А когда мы приедем в следующий раз, я снова буду прятать свои трусы под занавесками, чтобы твой папа, не дай Бог, не подумал, что у меня есть пис.ька.
— Господи, Лара, зачем ты так? — Паша поморщился. — Ну зачем?
— Затем, что меня это бесит. Затем, что в вашем доме женщина — это существо, которое должно стыдиться собственного тела. Затем, что твоя мать, которая родила тебя, считает женское белье чем-то постыдным. И ты, мой муж, поддерживаешь этот бред. Вот зачем.
Паша ничего не ответил. Он лег и отвернулся к стене, и Лара поняла, что разговор окончен. Она еще долго сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту, где на батарее, под занавесками, досыхали ее трусы — смятые, перекрученные, похожие на жалкие тряпки, лишенные всякой красоты.
На следующий день Лара решила, что не будет больше стирать. Она отправляла белье в пакет и складывала в чемодан. Пусть лежат, ждут. В конце концов, она не собиралась больше играть в эти игры.
Но на пятый день случилось то, чего Лара не ожидала. Утром, когда она вышла в сад, чтобы нарвать смородины, она увидела на веревке мужские семейные трусы. Огромные, синие в полоску, с выцветшей резинкой, они висели, как флаг независимости, и покачивались на ветру.
Лара замерла. Она не верила своим глазам. Эти трусы не могли принадлежать Паше, у него были другие, модные, с принтом в виде маленьких кактусов. Эти были Виктора Степановича. Его. Свекра. Того самого мужчины, ради которого женское белье должно было сушиться в темных углах.
Лара развернулась и пошла в дом. Нина Борисовна чистила на кухне кабачки.
— Нина Борисовна, — сказала Лара, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А вы в курсе, что у вас на улице висят трусы Виктора Степановича?
Нина Борисовна подняла голову. Ее лицо не выразило ничего. Ни удивления, ни смущения, ни гнева.
— Ну и что? — спросила она. — Это его трусы. Он в них ходит.
— А мои трусы, значит, нельзя? — Лара сжала зубы. — Его можно, а мои нельзя?
— Лара, не начинай. — Нина Борисовна вернулась к кабачкам. — Мужское белье, это другое. В нем ничего такого нет.
— А в женском есть? — Лара почти кричала. — Что в женском такого, чего нет в мужском? Кружева? Ленточки? Или само напоминание о том, что у женщины есть тело?
— У тебя все разговоры о теле, — сказала Нина Борисовна, не оборачиваясь. — Это нездорово, Ларочка. Ты зациклена на этом. А у нас в семье так не принято.
Лара вышла из кухни, и ее трясло. Она поднялась в комнату, села на кровать и уставилась в стену. Ей хотелось собрать вещи, вызвать такси и уехать, но она понимала, что это будет выглядеть как истерика. А она не хотела истерики. Она хотела справедливости.
Вечером за ужином она молчала. Паша косился на нее, но не решался спросить. Нина Борисовна рассказывала, как в этом году хорошо уродился крыжовник, и предлагала сварить варенье. Виктор Степанович жевал котлету и смотрел телевизор, который висел на кухне над холодильником.
— А вы знаете, — вдруг сказала Лара, и все повернулись к ней. — Я сегодня видела на веревке трусы Виктора Степановича. Очень красивые. Синие в полоску.
Нина Борисовна поперхнулась компотом. Паша замер с вилкой в руке. А Виктор Степанович, не отрываясь от телевизора, произнес:
— А чего их стесняться? Я же в них не на балу.
— Вот и я о том же, — сказала Лара. — Чего стесняться?
Нина Борисовна побагровела. Она переводила взгляд с мужа на невестку, и в глазах у нее появилось почти суеверное возмущение. Как будто Лара не просто заговорила о трусах, а произнесла вслух заклинание, способное разрушить их мир.
— Ты зачем это затеяла? — спросила она, и голос ее сорвался на фальцет. — Зачем? Что ты хочешь доказать?
— Ничего, — ответила Лара. — Просто хочу понять логику. Если мужские трусы можно, то почему женские нельзя? И почему ваш муж может спокойно сказать «я в них не на балу», а я должна прятать свои вещи, как будто они заразные?
Нина Борисовна ничего не ответила. Она встала из-за стола, собрала тарелки и понесла к раковине, гремя посудой так, будто хотела перекрыть этим грохотом все, что было сказано.
Паша сидел с каменным лицом. А Виктор Степанович наконец оторвался от телевизора, посмотрел на Лару, потом на жену:
— Трусы, они и есть трусы. Хоть мои, хоть ее.
Нина Борисовна замерла у раковины. Ее спина, обтянутая ситцевым халатом, напряглась, как струна. Лара видела, как она медленно поворачивается, и в этом повороте было столько злости, что стало ясно: сейчас начнется.
— Ты что, совсем из ума выжил? — прошипела она, глядя на мужа. — Какие трусы? При чем здесь трусы? Ты что, не понимаешь, что она над тобой смеется?
— Никто над ним не смеется, — сказала Лара. — Это вы над собой смеетесь. Живете в каком-то средневековье, где женское белье позор, а мужское нормально. Вы сами себя за женщин не считаете.
— Я себя за женщину считаю! — взвилась Нина Борисовна. — Но я знаю, что прилично, а что нет! А ты, девочка, еще жизни не видела, а уже учишь меня, как мне жить!
— Я не учу, — сказала Лара. — Я просто не понимаю. Объясните мне. Вот вы, Нина Борисовна, когда стираете свои лифчики, вы их тоже прячете? Или вы их вообще не носите?
— Ну все, хватит! — Паша стукнул ладонью по столу. — Лара, прекрати! Мам, успокойся!
Но Нина Борисовна уже развернулась к сыну, и ее лицо было красным, как вареный рак.
— Ты слышал, что она спросила? — закричала она. — Ты слышал? Она меня при всех спрашивает, ношу ли я лифчики! Это нормально, по-твоему? Это нормально, так разговаривать со свекровью?
— А нормально заставлять меня прятать мои вещи? — спросила Лара, и голос ее дрожал, но она не собиралась отступать. — Нормально делать из меня блудницу, потому что я повесила белье на улицу? Нормально воспитывать дочь так, чтобы она стыдилась собственного тела?
— Моя дочь не стыдится! — Нина Борисовна всплеснула руками. — Она просто знает, что такое приличие! А ты не знаешь! Тебя не научили! И не надо мне рассказывать про мое тело, ясно? Не твоего ума дело, что я ношу и что не ношу!
Виктор Степанович вдруг встал, взял со стола пульт и выключил телевизор.
— Значит, так, — сказал он. — Белье, Лара, можешь вешать где хочешь. Хоть на заборе. Мне оно не мешает.
— Витя! — ахнула Нина Борисовна.
— А что Витя? — Он посмотрел на жену. — Я тридцать лет живу с тобой и ни разу не обратил внимания, что ты не вешаешь свое белье на улицу. И чего вы тут устроили из-за тряпок?
Нина Борисовна села на табуретку и закрыла лицо руками. Паша смотрел то на отца, то на мать, то на Лару, и в его глазах было отчаяние человека, который не знает, кого спасать.
Лара почувствовала, как внутри у нее что-то отпускает. Она повернулась к Нине Борисовне, которая все еще сидела, закрыв лицо руками.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она. — Но я не буду прятать свои вещи. Не потому что я хочу всех шокировать, а потому что мне нечего стыдиться. И вам, если честно, тоже.
Нина Борисовна не ответила. Она поднялась и вышла из кухни, и шаги ее были тяжелыми, как у очень старого человека.
Лара с Пашей уехали тем же вечером. В машине было тихо. Только когда город остался позади, Паша сказал:
— Зачем ты так? С мамой?
— А со мной? — спросила Лара. — Зачем ты так со мной?
Он не ответил. Просто смотрел на дорогу и барабанил пальцами по рулю.
Прошло три месяца, прежде чем они снова собрались к его родителям. Лара не хотела ехать, но Паша уговорил. Он сказал, что мать хочет помириться, что все будет по-другому.
Когда они подъехали к дому, Лара увидела, что во дворе что-то изменилось. Вместо старой веревки между грушей и столбом была натянута новая, ярко-белая, пластиковая, и на ней висели простыни, наволочки, полотенца и — Лара не поверила глазам — два лифчика, один белый, другой бежевый, и несколько пар женских трусов. Не новых, но аккуратных, развешенных ровно, с достоинством.
Нина Борисовна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Она посмотрела на Лару, потом на белье, потом снова на Лару.
— Ну что, — сказала она, и голос ее был непривычно тихим. — Проходи. Видишь, я тоже больше не прячу.
Лара улыбнулась, и улыбка вышла не кривая, а настоящая.
— Красивые, — сказала она, кивнув на лифчики. — Вам идет.
— Да ну тебя, — отмахнулась Нина Борисовна. — Идем, поможешь с салатом.
И Лара пошла в дом, и на душе у нее было легко. Не потому что она победила, не потому что доказала свою правоту, а потому что в этом странном доме наконец-то разрешили женщине быть женщиной — с кружевами, с трусами, с бельем, которое можно сушить на солнце, не оглядываясь на то, кто проходит мимо.