{"draftJsState":{"blocks":[{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Жил-был скромный писатель и переводчик, работал редактором детской литературы, сочинял книжки для детей, составлял головоломки для подростков. Переводил много, потому что был полиглотом, несколько языков знал. Для «Детгиза» переводил Вашингтона Ирвинга, писал предисловия к книгам Джека Лондона, Артура Конан Дойла, Брета Гарта… Без всякого издательского заказа взялся переводить фольклор американских невольников, а сейчас просто невозможно представить себе других Братца Кролика или Братца Лиса. Потом перевёл балладу о смерти славного Робин Гуда, да и написал целую историческую повесть для детей про жизнь и приключения этого достославного героя. Она была издана в 1940 году.","type":"unstyled","key":"9lsdq"},{"data":{"image":{"id":"6a86b0850d6d565e39e4c04a"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Михаил Гершензон","type":"atomic:image","key":"d3ka8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"А потом пришёл 1941 год, 22 июня. И через месяц автор \"Робин Гуда\" Михаил Абрамович Гершензон в составе \"писательской роты\" добровольно шагал вместе с другими ополченцами защищать страну. ","type":"unstyled","key":"4iv91"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Пешие марши, лопаты, траншеи, неразбериха, окружение, счастливое избавление... Чуть позже его исключительное знание языка пригодилось - пленных допрашивать, и писать уже на немецком листовки. Писал, но не переставал требовать \"настоящего дела\" - не при штабе, а на передовой. И ведь выпрашивал такие \"командировки\", отпускали. С передней линии окопов на чистейшем немецком языке агитировал немцев сдаваться. А когда однажды захлебнулась атака - командира убили, бойцы залегли - как старший по званию из оставшихся в живых офицеров этот \"писаришка штабной\" первым \"шагнул из окопа\", поднял в атаку бойцов, но получил смертельное ранение. Так часто бывает с теми, кто поднимается первым. А по-другому он не мог.","type":"unstyled","key":"9htt5"},{"data":{"image":{"id":"6a8a83392843e02de0643888"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Михаил Абрамович Гершензон, 1942 г.","type":"atomic:image","key":"1b8l5"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"Ты права — какие же это писатели, если они могут годами сидеть дома, в глубоком тылу, писать в год по рассказику, а рядом такая война! О чем они будут писать потом, после войны, я себе представить не могу. Как творческие люди, они уже кончились. Настоящие писатели или здесь, или убиты.\" (Гершензон М. Из письма жене. 28 марта 1942 г.) ","type":"blockquote","key":"agdtt"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"А о тех писателях, с кем бок о бок шагал в первые месяцы войны, Михаил Абрамович отзывался по-другому:","type":"unstyled","key":"abcg9"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"Со многими я там сжился, сдружился — с поэтом Стрельченко, с еврейским критиком Гурштейном, с Шатиловым. Кунин отпустил себе фантастические усы, стал совсем похож на Чингис-хана. Он совсем освоился с жизнью и неизменно весел — это приятно. Гурштейн — тихий, сутулый маленький еврей, седой, в очках. Это — подлинный герой. Когда-нибудь я напишу рассказ о нём...\" (Гершензон М. Из письма к жене)","type":"blockquote","key":"4n6bf"},{"data":{"image":{"id":"6a88f25c93815b3ef71fff02"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:image","key":"1snd0"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"И записал сюжет будущего рассказа «Гурштейн и Хисматуллин». Зарисовка посвящена двум ополченцам 8-й Краснопресненской дивизии народного ополчения Москвы: писателю Арону Шефтелевичу Гурштейну (1895–1941) и грузчику Хисматуллину. Приведу её с небольшими сокращениями:","type":"unstyled","key":"adofg"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"Ополчение ставило рядом людей разных биографий.\nМы шагаем и день и ночь по полям и лесам,— всё больше по лесам Смоленщины. <...> Впереди меня шагал татарин Хисматуллин, грузчик из упаковочной артели. Он был прирождённый солдат. В сумке у него не было ничего лишнего, и он не снимал её с плеч. Портянки и обмотки он заворачивал мгновенно, без складок. И ноги его всегда ступали твёрдо, врастая в землю. Я шёл за ним, шаг в шаг: он выбирал дорогу, он видел в темноте, как кошка, он угадывал, где будет яма или пень, непонятным чутьём. <...> Хисматуллин на привале через одну минуту после остановки уже крепко спал. Мы шли 50 минут и 10 минут отдыхали,— и девять минут из них спал Хисматуллин. По лицу он не был похож на татарина — простое, открытое русское лицо; но говорил он с резким акцентом. После 50-километрового марша, когда ноги уже с трудом отрывались от земли и неизвестно было, сколько ещё нам шагать, Хисматуллин восклицал:\n— Когда же, в конце конца, будет этому переходу конца!\n<...> Рядом со мной шёл писатель Арон Гурштейн. Маленький, старенький человечек с поседевшими волосами и жалкою, тонкою шейкой. Подслеповатый, он щурился и вытягивал голову вперёд, а ноги его как будто и не касались земли. <...> Его уговаривали сесть на повозку, следовавшую с нами. Но он согласился только на то, чтобы положить на неё свой рюкзак. <...> Иногда он отставал. Взволнованный, нагонял он нас через полчаса,— он бежал наугад, натыкаясь на пни, на людей, и кричал: «Гершензон! Хисматуллин! Алёшкин!» — и так счастлив был, когда, наконец, находил свой взвод, своё отделение, будто спасся от страшной опасности, от вечного одиночества.\nНе знаю, как это вышло, но он переменил своё место в строю. Теперь он шёл передо мной, с Хисматуллиным рядом. Он держался за его рукав. Я чувствовал — он боится этого тихого незнакомого леса, боится простора.\n— Вы знаете,— сказал он мне раз на привале, после трёх дней напряженного марша.— Я ведь никогда не ходил. Последний мой переход на большую дистанцию я сделал в год окончания гимназии. Я прошёл тогда одиннадцать километров.\nВ год окончания гимназии! Сейчас этому маленькому тщедушному человечку было 46 лет. А за эти три дня мы прошли полтораста километров по лесам.\nОн, конечно, не умел разбить палатку, не умел застругать колышки. И винтовка была для него тяжелее, чем был бы для Хисматуллина пулемёт. Часто, под конец марша, я слышал, как говорил ему Хисматуллин:\n— Дай мне свой винтовка, я понесу, ты уже пополам сломался.\nНо винтовку Гурштейн не мог отдать.— это был для него слишком святой символ. <...> Впереди нас ждали большие работы — рытье окопов, противотанковых рвов, постройка завалов, эскарпов, — а немцы двигались быстро и нам нельзя было мешкать. Мы шли и день и ночь, почти без сна. Как не хватало нам этого сна! <...> Тут сказалась разница в биографиях. У Хисматуллина были великолепные мускулы грузчика, у Гурштейна — нервы газетчика. И мускулы сдали раньше, чем нервы: Хисматуллин начал засыпать на ходу. <...> Но Гурштейна не брала дремота: он был хозяином своей нервной системы. <...> Немногое изменилось впереди меня: прежде маленький, тщедушный писатель держался за руку силача. Сейчас этот силач держался за руку своего соседа, над которым не властен был сон.\nМного дней потом мы прожили вместе. Мы рыли окопы, пулеметные гнезда, эскарпы; Хисматуллин шутя перебрасывал груды тяжелой глины через пятиметровый ров; он легко перебросил бы через этот ров и Гурштейна. <...> Мы строили шалаши. Хисматуллин, взвалив на плечи пружинящий ствол березы, так легко и уверенно шагал по лужайкам. И Гурштейн говорил:\n— Его все слушаются: и лопата, и топор, и береза, и глина. А меня... меня слушается только вечное перо, и то не всегда.\nОн нашёл работу для своего пера: он стал писарем в нашем полку — и с каким удовольствием в ведомостях или анкетах он писал имя своего друга!\nВ последний раз я их видел издалека, возле вековой ветлы, под которой расположилась наша полковая кухня. Гурштейн, лукаво прищурившись, протягивал Хисматуллину письмо.\nКак затемнение в кинофильме, этот кадр поглотило окружение. Их, наверное, бросило в разные стороны, как разметало всех нас, остальных. Я стараюсь представить себе Хисматуллина во всех тех положениях, в каких был я сам. Вдруг на опушке леса в двух-трёх метрах вспыхивает розовый фонарик: это тяжёлый немецкий танк, молчаливо ожидавший жертв в темноте, мигнул своим холодным глазом. Хисматуллин успевает, конечно, броситься на землю прежде, чем цепочка светящихся пуль вырвется из тела чудовища. Он ловко метнёт гранату, и над танком ударит фонтан искр — совсем как тогда, когда при мне подорвал врага быстрый, стремительный политрук, почти мальчик, с детским румянцем на щеках. Хисматуллин выдержит и купанье в ледяной Угре, и голод, и скитания в лесах,— я уверен, он жив, и пуля не посмела пробить его мускулы,— на северо-восток, на северо-восток, на северо-восток,— и он на воле, и лежит сейчас где-нибудь в десяти километрах от меня за раскалённым докрасна пулемётом или партизанит в районе Дорогобужа.\nНо Гурштейн, маленький мой, благородный человечек! <...> Как же представить себе его, отбившегося от всех друзей, под разрывами мин, под фашистскими самолётами, которые косым колесом кружат в небе и всякий раз, как опустится самолёт до нижнего края колеса, из брюха его вываливается черная рыба, и мгновение спустя деревья, повозки, автомашины, лошади, люди взлетают в воздух вместе с глыбами опалённой земли, — и где-нибудь в стороне падают вниз два копыта, сирена, щепки оглобли и клочок человеческой кожи с прилипшими к ней волосами?\nЯ стараюсь не думать об этом, я стараюсь уверить себя, что нашёлся какой-нибудь другой Хисматуллин, который бережно взял его за руку и провёл по всем закоулкам смоленских лесов, ободряя, угощая кое-как испечённой в костре картошкой, оберегая его даже от тех опасностей, от которых не всегда мог уберечься и сам. Я стараюсь думать и видеть только маленькую деталь одного кадра: руку, доверчивую руку, которая тянется в темноте к рукаву соседа по походной колонне... (Гершензон М. Из записных книжек)","type":"blockquote","key":"8aps1"},{"data":{"image":{"id":"6a86afa2ad5c831d490bef75"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"1966, 17 июля - Сцена из поэтического спектакля «Павшие и живые» в московском театре драмы и комедии на Таганке. В центре слева Владимир Семенович Высоцкий. © Фото Михаил Строков","type":"atomic:image","key":"4d4gp"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":75,"offset":151,"style":"ITALIC"}],"text":"Этот сюжет из записных книжек Михаила Гершензона стал основой для одного из эпизодов в спектакле Московского театра на Таганке «Павшие и живые». Это \"Новелла о 4-х солдатах, заимствованная из фронтовых дневников М. Гершензона\", в которой Владимир Высоцкий играл ополченца Алёшкина. Об этой новелле достаточно часто вспоминал В. Смехов, благодаря этому и сохранившейся фонограмме (к сожалению, без участия Высоцкого) мы знаем, как выглядел этот эпизод на сцене. Фонограмма от 10 декабря 1972 г. Тогда В. Высоцкий играл уже Чаплина, Гитлера и Гудзенко, а Алёшкина играли другие актёры. ","type":"unstyled","key":"78r6h"},{"data":{"embedData":{"type":"external","host":"vk.ru","image":{"src":"https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_brief_embed/271828/pub_6a86ad710e4750697d564f5d_6a8a965cead5fc60bfec11f5/smart_crop_600x300","width":256,"height":256,"mainColor":"#0070F8"},"src":"https://vk.ru/audio-33182277_456239260_540cf73fa26d4059d3","title":"ВКонтакте | ВКонтакте"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:embed","key":"8qa3j"},{"data":{"embedData":{"type":"vk-video","typeId":1,"host":"vk.com","isBig":true,"src":"https://vk.com/video-50031359_456239216","title":"Ополченцы_Смехов.mp4 — Видео от СтихиЯ Высоцкого","imageId":"6a8bfec5d7d3d905bc858bc7","image":{"src":"https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_brief_embed/271828/pub_6a86ad710e4750697d564f5d_6a8bfec5d7d3d905bc858bc7/smart_crop_600x300","width":600,"height":300,"mainColor":"#D0D0D0"},"isBadSeoLink":false,"ownerId":"-50031359","postId":"456239216","hash":"5bae0225434ab99c","height":720,"width":1280}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:embed","key":"535i6"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":74,"offset":0,"style":"BOLD"}],"text":"...И когда ты без кожи останешься вдруг\nОттого, что убили его — не тебя...","type":"unstyled","key":"b5m3a"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Новелла завершается сообщением о гибели Гершензона.","type":"blockquote","key":"1ij9s"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"За 6 минут (столько длилась сцена) характер Алешкина преображался. Поначалу свысока презиравший соседа-очкарика Гершензона (классическая работа Р. Джабраилова), Алешкин приобретал опыт и терял предрассудки. И оценив в трудах обороны надежность и силу «интеллигентиков», Высоцкий-Алёшкин завершал эпизод резким поворотом в зал и крича почти навзрыд, словно ругая Алёшкиных среди публики, словно диктуя впервые эпитафию над самым родным из друзей, на вопрос: «Кем он был до войны?» - резко разворачивается в зал и выкрикивает, с сердцем, с вызовом, потрясающий некролог:","type":"blockquote","key":"floip"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"«Писателем! Жившим в мире фантазии и красивой сказки! И вот этот интеллигент пошёл на фронт и выдержал в рядах дивизии народного ополчения такое, о чем сегодня даже трудно читать! Он многое любил, многое ненавидел, потому он и умер как боец, как... Гер-шель-зон!» И, чтоб не зареветь, резко отвернулся.\" (Смехов В. \"Здравствуй, однако...\". М.: Старое кино, 2018. С. 38-39)","type":"blockquote","key":"br624"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"И этот некролог в полной мере относится и к щеголеватому молодцеватому автору \"Робин Гуда\", и к маленькому седому \"еврейскому критику\". И похоже на то, что сочинил его сам \"Алёшкин\". Во всяком случае, в рукописях Владимира Высоцкого есть такие два черновика:","type":"unstyled","key":"6ik51"},{"data":{"image":{"id":"6a8c04603e3923245a26f788"},"images":[{"id":"6a8c04603e3923245a26f788"},{"id":"6a8c0c5cd5fcd244b1c27f86"}],"contents":{"6a8c0c5cd5fcd244b1c27f86":"Источник: Владимир Высоцкий. Архивы рассказывают -5 / сост. Ю. Гуров, С. Дёмин, Б. Черторицкий. - Новосибирск, 2014. - С. 28.","6a8c04603e3923245a26f788":"Источник: Владимир Высоцкий. Архивы рассказывают -5 / сост. Ю. Гуров, С. Дёмин, Б. Черторицкий. - Новосибирск, 2014. - С. 28.","imageId":"Источник: Владимир Высоцкий. Архивы рассказывают -5 / сост. Ю. Гуров, С. Дёмин, Б. Черторицкий. - Новосибирск, 2014. - С. 28."}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Источник: Владимир Высоцкий. Архивы рассказывают -5 / сост. Ю. Гуров, С. Дёмин, Б. Черторицкий. - Новосибирск, 2014. - С. 28.","type":"atomic:image","key":"6c0ej"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Правда, для авторов спектакля, да и для актёров, по-моему, не было особой разницы - маленький слабенький герой новеллы Гурштейн или более молодой автор очерка Гершензон. На фонограмме - Гурштейн. В воспоминаниях Смехова - Гершельзон (ну Алёшкин, что с него взять!). В черновике - оба. Видимо, называли героя в новелле то так, то эдак. А скорее всего, это делалось намеренно, чтобы подчеркнуть - оба совершили всё, что требовалось от них в то тяжёлое время и даже сверх того. Во всяком случае на втором листке это выглядит именно так: ","type":"unstyled","key":"d8u26"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"\"На Гурштейна: Надо же!!!","type":"blockquote","key":"2654m"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"На Гершензона: Ну, ну! Как? Гершельзон? Ну ничего, ничего, может, выдержишь?\"","type":"blockquote","key":"fe9ds"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Интересно, вспомнил ли Высоцкий эту новеллу, когда писал баллады к \"Стрелам Робин Гуда\"? Думается, что да. При его цепкой феноменальной памяти на людей и события, да при том, что спектакль \"Павшие и живые\" шёл в театре регулярно, как можно было забыть? Да и в сценарии фильма щедро цитируется повесть М. Гершензона \"Робин Гуд\". Вот такие переклички.","type":"unstyled","key":"epfgf"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[{"length":1,"offset":113,"style":"BOLD"}],"text":"И без всякой связи с предыдущим один момент, который меня всегда удивляет. Почему \"Стрелы Робин Гуда\", а не Робина Гуда? И в повести Гершензона так же. Когда просто Робин - имя склоняется как обычно, но стоит поставить Робина и его \"капюшон\" (Hood) рядом - всё, Робин становится неизменным и несклоняемым. И сейчас везде в русскоязычной среде пишется только так. В чём тут фокус? Не из 1940 ли года пошла эта традиция? Объясните, кто знает!","type":"unstyled","key":"f0va"},{"data":{"embedData":{"type":"external","host":"dzen.ru","image":{"src":"https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_brief_embed/271828/pub_6a86ad710e4750697d564f5d_6a8c1bb400e0c2169e495d23/smart_crop_600x300","width":600,"height":300,"mainColor":"#000000"},"src":"https://dzen.ru/suite/5b3fde32-e0dc-4a74-a139-91382d2e3144","title":"\"Павшие и живые\" | Стихия Высоцкого | Дзен"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:embed","key":"1jgb9"},{"data":{"embedData":{"type":"external","host":"dzen.ru","image":{"src":"https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_brief_embed/271828/pub_6a86ad710e4750697d564f5d_6a8c1bfd23e63943c2ead145/smart_crop_600x300","width":600,"height":300,"mainColor":"#000000"},"src":"https://dzen.ru/suite/9cdbaf37-ddd5-42fe-9038-cd6e8c507564","title":"\"Стрелы Робин Гуда\" | Стихия Высоцкого | Дзен"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:embed","key":"2q0q7"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Гершензон М. А. Робин Гуд: историческая повесть / ил. С.В. Савилова. - М.: Просвещение, 2007. - 160 с.:ил. - (Твой кругозор)","type":"unstyled","key":"2mfk1"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Гершензон М. А. Гурштейн и Хисматуллин: из записных книжек // VK.Ru. Страница \"Мне кажется порою, что солдаты...\"","type":"unstyled","key":"f4q9m"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Гершензон М. А. «Настоящие писатели или здесь, или убиты» / публикация, вступление и комм. Марины Щукиной // Знамя. 2020. № 5.","type":"unstyled","key":"351bp"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"Ну и ещё \"чуть-чуть\" о самом Робин Гуде:","type":"unstyled","key":"fri69"},{"data":{"embedData":{"type":"external","host":"bigenc.ru","image":{"src":"https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_brief_embed/271828/pub_6a86ad710e4750697d564f5d_6a8c20405f3aea33eab3cd31/smart_crop_600x300","width":600,"height":300,"mainColor":"#C868F8"},"src":"https://bigenc.ru/wiki/Робин_Гуд","title":"Робин Гуд — Большая российская энциклопедия (БРЭ)"}},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"atomic:embed","key":"fjec8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[{"key":0,"length":33,"offset":97}],"inlineStyleRanges":[],"text":"Спасибо, что прочитали. Если вам понравилась статья, познакомьтесь с другими материалами канала: Каталог статей \"Стихии Высоцкого\".","type":"blockquote","key":"69qoc"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"unstyled","key":"2ics8"},{"data":{},"depth":0,"entityRanges":[],"inlineStyleRanges":[],"text":"","type":"marker","key":"Kuxl4cKoIP0o7nMiNzme"}],"entityMap":{"0":{"data":{"url":"https://dzen.ru/a/Xy_1xZD8c2tBEKMA"},"mutability":"MUTABLE","type":"LINK"}}},"mentions":[]}