Про кино...
Я вам скажу… Я вот читаю эти ваши рецензии в интернете. Старики пишут, молодежь пишет.
Пишут пером по экрану, стучат костяшками по клавиатуре. И все как один: «Где смыслы?! Где катарсис?!
Вот раньше! В восьмидесятые!.. Придешь из кино – „Сталкера“ Тарковского — и три дня молчишь.
Жена борщ подает, а ты смотришь на нее глубоким философским взглядом. А ложка мимо рта летит, потому что думаешь о бытии! О вечности!
Почему соль не растворяется сразу? Это же метафора человеческой разобщенности!
А сейчас?! Бросил взгляд на афишу — там человек-паук штаны натягивает поверх трико.
Какая тут философия?! Сплошной аттракцион! Бабах, дыдыщ, компьютерная графика съела бюджет маленькой африканской страны.
Вышел из зала, попкорн к зубам прилип, кола в горле стоит. И первая мысль, чистая, светлая, хрустящая от карамели: зачем я это смотрел?!
Зачем я отдал за это свои кровные восемьсот рублей плюс триста за парковку?!
За то, чтобы синий гигант полчаса бил зеленого гиганта об Эмпайр-стейт-билдинг?! Что мне хотел сказать режиссер этим архитектурным ущербом?!»
И сидит такой критик дома, трет уставшие глаза, пьет чай без сахара, потому что сахар — это тоже буржуазный о.п.и.у.м для народа, и строчит: «Падение нравов. Кризис смыслов. Раньше кино задавало вопросы!»
Задаю встречный вопрос этому мыслителю. Ты когда последний раз был в современном кинотеатре, мыслитель?
Не в воспоминаниях своих пыльных, а ногами? На сеансе в двадцать один тридцать, в субботу?
Раньше оно заставляло задуматься, говоришь… Да! Заставляло!
Выходишь после «Проверки на дорогах» Германа или «Полетов во сне и наяву» Балаяна — у тебя внутри вакуум. Черная дыра.
Потому что тебе показали твою собственную жизнь. Твою трусость. Твое ежедневное предательство самого себя ради квартальной премии и югославской стенки.
Тебе дали зеркало, а в нем — ты. Помятый, небритый, с авоськой, где кефир болтается.
И ты идешь домой пешком через весь город, потому что общественный транспорт с таким лицом пускать нельзя.
Трамвай остановится. Провода искрить начнут. Водитель выйдет и скажет: «Мужчина, выйдите, вы своим экзистенциальным кризисом нам токопроводность нарушаете».
Вот это было «заставили задуматься». Это была лоб.ото.мия без на.рк.о.за.
Тебе вск.ры.ли че.р.еп прямо в зрительном зале, столовой ложкой зачерпнули иллюзии, аккуратно сложили их в трехлитровую банку, закатали крышкой и поставили в погреб до следующей получки.
И ты вышел пустой. Легкий. Почти святой. Идешь и слышишь, как собственные кости поскрипывают.
А нынешнее кино… Оно ведь тоже заставляет задуматься! Еще как заставляет!
Но думать-то надо теперь быстро! Моторика мозга должна быть как у пилота истребителя!
Вы думаете, этот ваш современный блокбастер про спасение вселенной просто так снят? Нет! Это тренажер! Тест на профпригодность зрителя!
Сюжет меняется каждые четыре секунды. Камера дрожит, ее оператор держит, судя по всему, одной рукой, второй отбиваясь от налоговой.
Главный герой падает с небоскреба, по пути теряет ботинок, роняет ключ-карту, вспоминает маму, стр.ел.яет из ба.зу.ки вниз, попадает в пролетающего голубя, голубь взр.ыв.ает.ся, осколок голубя перебивает трос лифта, лифт едет вверх, навстречу герою, который уже нажал кнопку вызова другого лифта…
И ты сидишь в кресле, вжатый перегрузкой в пять «же», колени уши зажимают, и мозг твой работает со скоростью суперкомпьютера Сбера.
Он не думает о смысле жизни! Ему некогда! Он решает прикладную задачу выживания: кто эта блондинка?
Она мать главного героя, его дочь из будущего или это вообще переодетый злодей, которого мы видели в сцене после титров прошлой части, но он тогда был рыжим?!
Куда делась бо.м.ба?! Почему они говорят по-русски с китайским акцентом на планете Нибиру, если по сценарию здесь гравитация ноль семь?!
Если я сейчас моргну, я пропущу объяснение всей космогонии этой вселенной?!
Моргнул. Пропустил. Свет включили.
И вот тут наступает настоящий катарсис девяностых минут фильма. Титры ползут. Зажигается свет.
Народ тянется к выходу, наступая на рассыпанный M&M's. А ты сидишь. Оглушенный. Кон.туже.нный спецэффектами.
И медленно, очень медленно, кровь начинает возвращаться в пальцы ног.
И в голове твоей, абсолютно пустой, звенящей, возникает одна-единственная, кристально чистая, бриллиантовая мысль.
Та самая. Глубокая. Философская. Экзистенциальная.
Зачем… я… ЭТО… смотрел?!
Это же гениально! Это мощнее любого Бергмана! Это самый честный диалог режиссера со зрителем за последние сто лет!
Он снял фильм на двести миллионов долларов. Нанял армию программистов, которые год рендерили чешуйку на хвосте дракона.
Написал сценарий, где страниц текста меньше, чем калорий в том самом злосчастном попкорне.
Он собрал нас всех в зале. Мы отложили дела. Отпросились с дачи. Оставили детей бабушкам.
Мы пришли за чудом. За сказкой. За бегством от нашей ипотеки, от протекшего бачка унитаза, от новостей в телефоне, от начальника-самодура.
Мы принесли ему свое время. Самый дорогой, невосполнимый ресурс. Свои пятничные вечера.
А он посмотрел на нас с огромного экрана, прожевал галактику, выплюнул сверхновую и сказал всем своим двухсотмиллионным бюджетом ровно одно: «Думай, родной. Оценивай. Стоило оно того?»
И зритель выходит на улицу. Моросит дождь. Или валит снег.
Тот самый, русский, тяжелый снег, который всегда идет после бессмысленных трат.
Достает си.га.ре.ту. За.кур.ив.ает. И смотрит невидящим взглядом на огни рекламы кроссовок.
Стоило?
Два часа жизни. Восемьсот рублей. Три тысячи килокалорий визуального шума.
Ради чего? Чтобы понять, что в финале будет вторая часть?
Вот она — настоящая русская духовная скрепа! Настоящая национальная идея! Наш ответ ихнему Голливуду!
Их фильмы заставляют поверить в невозможное. Наши — глядя на их фильмы, заставляют поверить в тщетность всего сущего!
Старое кино спрашивало: «Кто ты, человек?»
Новое кино орет тебе в ухо через систему долби-звук: «Куда ты прешься, и.ди.от, на ногах жвачка, впереди еще два часа этого бреда, сними очки 3D, у тебя от них да.вл.ение скачет, и подумай наконец о своей жалкой, бессмысленной потребительской корзине!»
И ты выходишь просветленный. Как после бани. Только вместо веника тебя отходили лазерной саблей. Вместо пара — дышали огнем трансформеры.
И идешь домой. Молча. Жена встречает.
— Ну как?
А ты смотришь на нее тем самым пустым глазом, которым смотрел на па.даю.щий лифт. И отвечаешь тихо, веско, выстраданно:
— Борщ давай. И молчи.
Потому что лимит на размышления на сегодня исчерпан.
Весь годовой запас думанья ушел на попытку понять, почему главный герой воскрес, если в предыдущей серии его по.хор.он.или по частям в разных штатах.
Наверное, контракт хороший. Вот это я понимаю — мотивация персонажа. Это реализм. Это про нашу жизнь.
А вы говорите — перестали задумываться. Да мы только и делаем, что задумываемся.
Сидим потом полночи на кухне. Кто-то плачет. Кто-то ищет в сети скрытый смысл сцены с танцующим холодильником.
Кто-то пишет петицию президенту с требованием вернуть деньги за билет, потому что обещали семейное кино, а показали психологический триллер о распаде личности под названием «Приключения говорящего енота и его друзей-метеоритов».
Искусство должно отражать эпоху.
Наша эпоха — быстрая, громкая, разноцветная и абсолютно, феерически бессмысленная.
И наше современное кино — оно идеальное. Оно зеркальное. Глянешь в него — и вздрогнешь.
Увидишь свою душу. Маленькую такую, растерянную, с ведром сладкой газировки в руках.
И задашь себе тот самый великий, вечный, чеховский вопрос нашего времени: может, ну его? Может, лучше сериал?
Там хоть серий много, можно привыкнуть…
Или книгу почитать. Толстого. Там буквы хотя бы не двигаются. И мысли автора можно перечитать дважды, перемотав страницу назад.
А попробуйте перемотать назад ядерный гриб над Лас-Вегасом в формате IMAX.
Глаз дергаться начнет. Задумчивость придет такая, что участковый врач справку на работу выпишет. По общему истощению нервной системы.
Так что неправда ваша, граждане искусствоведы. Очень даже заставляют. Просто результат думы изменился.
Раньше думал — как жить. Теперь думаю — зачем жил эти последние сто сорок минут. Разница, согласитесь, колоссальная. Монументальная разница!
Целая пропасть между Достоевским и графикой выпуска две тысячи двадцать шестого года.
И мост через эту пропасть — это наш ошарашенный зритель, стоящий в фойе перед стендом с мерчем и пытающийся вспомнить название планеты, которую только что спасли.
Марс? Венера? Кассель-Прайм? Неважно. Главное — спасли. Можно идти спать.
До следующего четверга.
До следующей порции чистого, неразбавленного кинематографического абсурда.
________
Переходите на канал "ПАРАДОКСЫ ЮМОРА", где вы сможете найти больше юмористических рассказов и обязательно подписывайтесь, чтобы не потерять связь с автором в шумной новостной ленте.