— Свет, ты соус-то везёшь? — крикнула свекровь в трубку. — А то у меня к мясу ничего нет.
Соус я везла. И мясо, потому что вчера вечером сама его мариновала. И торт с цифрой шестьдесят, за которым заезжала в кондитерскую после смены, с сумкой на плече и с полосами от резинок маски за ушами.
На кухне у Нины Петровны я домешивала салат в её старой салатнице с отбитым краем. За стеной уже сидели: тётя Люба с мужем, соседка Валентина Ивановна, двоюродная сестра Кости с мужем и сыном Артёмом, кто-то ещё из бывшего цеха. Двенадцать человек за двумя сдвинутыми столами.
— Руки помой, — сказала свекровь, проходя мимо с хлебницей. — От тебя больницей несёт.
— Это перчатки.
— Один чёрт. Целуешь его такими руками.
Я домешала, вытерла руки её вафельным полотенцем и понесла салатницу в комнату.
Костя уже сидел на своём месте, у окна. Он весь день ставил стулья, таскал табуретки от соседей и теперь отдыхал: разливал компот по стаканам, аккуратно, чтобы не капнуть на скатерть.
— Дорогая машинка-то у тебя, Кость, — сказал муж тёти Любы. — Я во дворе видел. Такая тыщи полтора стоит?
— Тысяч восемьсот, — сказал Костя.
— Дорогая, — сказала Нина Петровна и постучала ногтем по рюмке. — Дорогая. Ей всё дорогое надо.
Я поставила салатницу между селёдкой и грибами. Села.
Свекровь встала с рюмкой. Все замолчали, как положено на юбилее.
— Я коротко, — сказала она. — Мне шестьдесят. Я не жалуюсь. Одного вырастила, без отца, на цеховую зарплату. И вот сижу, смотрю на сына. Работает как вол. С семи утра до девяти. Ни выходных, ни моря, ни рубашки новой.
Тётя Люба закивала.
— И всё в одну сторону, — сказала Нина Петровна. — Всё в одну. Кость, я тебе как мать говорю при всех, ты не обижайся. Она из тебя последнее тянет.
Кто-то хмыкнул, думая, что это шутка. Валентина Ивановна опустила глаза в тарелку и стала подцеплять грибок, который у неё не подцеплялся.
Я держала вилку и смотрела на мужа. Костя дожевал, потом придвинул к себе хлебницу и начал резать батон на всех, ровными кусками, по кругу.
— Мам, — сказал он. — Давай за тебя.
— Давай, — сказала она и выпила.
Все выпили. Я тоже выпила, компот.
— Ну а что, правда же, — сказала тётя Люба, закусывая. — Мужика жалеть надо. Мужик — он тянет. А бабе всё мало: то ремонт, то плитка, то шкафы эти ваши.
— Она шкафы вон какие захотела, — сказала свекровь. — До потолка. Я говорю: Кость, тебе за них полгода горбатиться.
— Бабуль, — сказал вдруг Артём с другого конца стола. — Так это же тётя Света мне брекеты…
— Ешь, — сказала Нина Петровна. — Холодец стынет.
Артём покраснел до ушей и стал есть. Ему семнадцать, он у нас в клинике второй год ходит по ортодонтии, и его мать не заплатила ни рубля, потому что «мы же свои».
Я взяла салатницу и понесла на кухню, хотя в ней ещё оставалось на треть.
***
На кухне я включила воду и стала мыть то, что мыть было не нужно.
Нина Петровна пришла через минуту с двумя грязными тарелками. Поставила их в раковину поверх моих рук.
— Обиделась?
— Нет.
— И правильно. Я же не со зла. Я вижу просто, что он тянет. Мать всё видит.
Она достала из холодильника банку с хреном и стала откручивать крышку.
— Свет, я вот о чём. Валера-то твой когда низ сделает?
Верх ей сделали в феврале. Шесть коронок, полтора месяца, четыре моих субботы. Я работала бесплатно, а за лабораторию отдала Валере сто двадцать тысяч со своей карты, потому что материал и работа техника — это не мои руки, это чужой труд, за него платят.
— Низ не начат, — сказала я. — Модель у него стоит.
— Так пусть начинает. Мне в июне к Тамаре ехать, я фотографироваться буду.
— Нина Петровна, низ — это ещё сто с чем-то за лабораторию.
Крышка поддалась. Свекровь поставила банку на стол.
— Ну ты же не за деньги. Ты же семья. — Она посмотрела на меня спокойно, как на вопрос, который давно решён. — И побыстрее сделай, а то у меня жуёт только слева.
— За деньги не я. Валера.
— Так ты договорись. Тебе-то он не откажет.
Я закрыла воду.
— Валера мне не откажет, потому что я плачу. Ему сто двадцать за верх заплатила я. Не Костя.
Нина Петровна взяла хрен и пошла к двери. У двери обернулась.
— Вот об этом я и говорю, — сказала она. — Всё-то ты считаешь.
***
Домой ехали в одиннадцатом часу. Костя вёл, я держала на коленях контейнер с холодцом, который нам всучили.
— Ты чего молчишь? — спросил он.
— Я думаю, в какой момент я стала пиявкой.
— Свет, ну мать. Ей шестьдесят.
— Ей шестьдесят, и она при двенадцати людях сказала, что я тебя обираю. Костя, ты рядом сидел.
— А что я, при всех должен был?
— А ты хоть когда-нибудь должен был?
Он молчал до самого поворота на нашу улицу. Потом сказал:
— Она думает, что машину я взял.
— В смысле думает?
— В прямом. — Он смотрел на дорогу. — И квартиру. Она думает, что первый взнос я дал.
Я поставила контейнер на пол, себе под ноги.
Взнос за квартиру был мой: два миллиона сто, накопленные за пять лет протезирования, суббот и вечерних приёмов до девяти. Ипотеку, шестьдесят восемь тысяч в месяц, платила я, потому что у Кости на монтаже сезон на сезон не приходится, и мы так решили, и я не считала это подвигом. Машину брали в кредит, платили вместе, но первый взнос опять был мой.
— Ты ей сказал, что это ты?
— Я не говорил, что я. Я не говорил, что ты.
— Шесть лет?
Он заглушил мотор во дворе. Сидел, держась за руль.
— Ей так спокойнее, — сказал он. — Она всю жизнь считала, что мужик должен. Что я скажу — жена купила? Она бы меня со свету сжила. Ты же её знаешь.
— Знаю. Она меня при людях назвала пиявкой, потому что ты ей шесть лет давал думать, что кормилец — ты.
— Ну не так же грубо.
— А как?
Костя вытащил ключ из замка.
— Свет, ну давай не сегодня. У неё юбилей.
Мы поднялись, я убрала холодец в холодильник и легла. Он ещё сидел на кухне, потом лёг и обнял меня со спины, и я не отодвинулась, потому что шесть лет — это шесть лет, и он мне не чужой человек. Но заснула я только под утро.
***
Во вторник у меня было семь пациентов и примерка каркаса на четыре часа.
Валера приехал в обед со своим ящиком и разложил на моём столе коробочки. Мы посмотрели работу, я сняла бинокуляры, потёрла переносицу.
— Хорошо сел, — сказала я. — Спасибо.
— Свет, — сказал Валера, укладывая коробочки обратно. — А по нижней Соколовой что? Модель у меня месяц стоит, пылится. Мне её выкинуть или ждать?
— Пусть стоит.
— Мне-то ничего. Просто ты в тот раз просила побыстрее.
— Я помню, сколько я в тот раз тебе отдала.
Валера посмотрел на меня, кивнул и закрыл ящик.
В четыре у меня было окно на двадцать минут. Я вышла в холл выпить чаю с Дашей, нашим администратором, и в этот момент открылась входная дверь.
Вошла Нина Петровна. За ней — Валентина Ивановна, в платке и с пакетом.
В холле сидели трое: женщина с ребёнком, мужчина в костюме и наша постоянная пациентка Ольга Никитична.
— А вот и она, — сказала свекровь Валентине Ивановне. — Свет, мы к тебе. Валентине Ивановне посмотреть надо, у неё справа шатается.
— Здравствуйте, — сказала я. — У меня приём. Даша запишет.
— Так мы же не на приём, мы просто глянуть.
— Просто глянуть — это и есть приём.
Даша уже открыла расписание.
— Нина Петровна, ближайшее свободное — в четверг в десять сорок.
Свекровь повернулась к ней всем корпусом.
— Девушка, вы, наверное, не поняли. Я мать доктора Соколовой.
— Свекровь, — сказала я.
— Одно и то же, — сказала она и опять к Даше: — Мы без записи, по-родственному. Она мне низ ещё не доделала.
Мужчина в костюме поднял голову от телефона. Ольга Никитична очень внимательно смотрела на аквариум.
— Нин, может, правда в четверг? — тихо сказала Валентина Ивановна.
— Да какой четверг. — Свекровь усмехнулась и сказала громко, на весь холл, чтобы подруге было понятно раз и навсегда: — Валь, не выдумывай. Она сделает, куда денется. Она у меня за Костин счёт живёт, из него последнее тянет, так пусть хоть чем-то отрабатывает.
Женщина с ребёнком перестала листать журнал.
Я стояла с чашкой. Двадцать минут окна, из них пять уже прошло, а в четыре двадцать в кресле сидела Ольга Никитична с временными коронками, которые я поставила ей неделю назад и которые надо было снимать.
Шесть лет я объясняла себе, что это её характер, возраст, цех, безотцовщина, что она так любит сына. За столом это ещё как-то помещалось. Здесь, в холле, где на стене висит мой сертификат и где чужие люди ждут своей очереди, это не поместилось никуда.
— Даша, — сказала я. — Запишите Нину Петровну на четверг, десять сорок, консультация. И Валентину Ивановну тоже, отдельно. Обеим озвучьте стоимость приёма.
— Свет, — сказала свекровь.
— И передайте, пожалуйста, прайс на металлокерамику и цирконий. Нижний ряд, шесть единиц.
— Свет!
— Нина Петровна, у меня пациент.
Я отдала Даше чашку и пошла в кабинет. За спиной свекровь сказала Валентине Ивановне что-то про молодых и про то, что от денег у людей портится характер.
***
Вечером пятнадцатого я не сделала перевод.
Шесть лет пятнадцатого числа я переводила ей пятнадцать тысяч. Костя отдавал их наличными, когда ездил к матери, и она говорила соседкам: сын носит. Первые два года я даже радовалась, что мы можем. Потом привыкла, как привыкают к платежу за ипотеку.
Костя заметил в четверг.
— Мать звонила. Спрашивает, ты не забыл ли.
— Я не забыла.
— В смысле?
— В прямом. Я не буду больше.
Он сел на табуретку и упёрся руками в колени.
— Свет, ты сейчас на неё злишься, а это деньги, ей на лекарства.
— У неё пенсия и огород. И сын. Ты работаешь, Кость. Носи от себя.
— У меня после кредита остаётся тридцать.
— У меня после ипотеки остаётся сорок. И ещё Артём, за которого никто ни разу не заплатил, и Валера, которому я отдала сто двадцать за её верх. Я не жалуюсь. Я просто больше не хочу платить человеку, который объясняет чужим людям, что я тебя обираю.
— Она не чужим. Она Вальке.
— Она моим пациентам, Костя. В холле. В четыре часа дня.
Он потёр лицо ладонями.
— И что теперь? Мне ей сказать?
— Скажи.
— Что сказать-то?
— Правду. Что шесть лет носил мои.
Костя долго молчал, потом сказал, что подумает, и пошёл смотреть телевизор. Через полчаса вернулся на кухню и сказал:
— Я не смогу.
— Тогда я скажу.
— Свет, не при всех только.
— Как получится.
***
В воскресенье двадцать седьмого мы поехали к ней на обед. Свекровь позвала «по-семейному»: тётя Люба с мужем, Валентина Ивановна, Артём с матерью.
Стол был скромнее юбилейного, но с тем же холодцом. Я привезла пирог, потому что не умею приезжать с пустыми руками, и это, наверное, моя главная беда.
Первые полчаса говорили про рассаду. Потом Нина Петровна отставила чашку и сказала, глядя на сына:
— Кость, ты в этот раз не принёс.
Костя взял хлеб. Положил обратно.
— Мам, потом.
— Что потом? Двенадцать дней прошло. Я Вальке говорила, что мы за газ заплатим.
— Не принесёт, — сказала я.
За столом стало тихо, как бывает, когда все делают вид, что заняты едой.
— Это в каком смысле? — спросила свекровь.
— В таком, что эти деньги переводила я. Шесть лет, пятнадцатого числа, пятнадцать тысяч. Костя относил.
— Врёшь.
— Костя, — сказала я.
Он смотрел в тарелку. Тётя Люба перестала жевать. Артём поднял голову.
— Кость, — повторила я. — Ну хоть один раз.
Он поднял глаза на мать и сказал:
— Не врёт, мам.
Нина Петровна засмеялась коротко, как смеются, когда ещё надеются, что это розыгрыш.
— Он мой сын. Он мне носил.
— Он тебе носил мои, — сказала я. — И машину мы брали с моего взноса. И квартиру. Взнос был мой, ипотеку плачу я. Костя тебе шесть лет не мешал думать по-другому, потому что тебе так было приятнее, а ему спокойнее.
— Кость! — сказала она.
— Мам, — сказал он. — Это правда. Я не говорил, что моё. Я просто молчал.
— Значит, ты у неё под каблуком.
— Значит, я дурак, — сказал Костя.
Валентина Ивановна вдруг заговорила, быстро и не в ту сторону, куда все смотрели:
— Нин, а как же зубы-то мои? Ты мне обещала, что сноха посмотрит. Я ж очередь свою в поликлинике отдала.
— Валь, не сейчас.
— Как не сейчас, я в четверг ходила, мне девочка прайс дала. Там консультация полторы.
— Валь!
— Так ты же говорила — бесплатно, — сказала Валентина Ивановна и обиженно замолчала.
Тётя Люба посмотрела на свекровь. Мать Артёма — тоже. И я увидела, как из-под Нины Петровны уходит то, на чём она стояла последние шесть лет: не деньги, а её место в этой комнате. Она была матерью кормильца и женщиной, которая может «устроить к снохе». Обе должности закрылись за одну минуту.
Она сказала — тихо, чтобы вышло весомее:
— Всё равно ты из него тянешь последнее.
Я достала из сумки визитку клиники и положила её на скатерть рядом с её чашкой.
— Нижний ряд я сделаю, — сказала я. — Запись по этому номеру. Работа моя, лаборатория Валеры. Валере заплатите вы, там сто двадцать восемь. Рассрочку у нас дают на полгода, Даша всё расскажет.
— Ты мне за деньги будешь лечить? Матери мужа?
— Я вам за деньги буду лечить. Как всем.
Артём засмеялся, тут же испугался и уткнулся в компот.
— А тебе, Артём, доходим до конца бесплатно, — сказала я. — Тебе полгода осталось.
Мать Артёма открыла рот и закрыла.
Мы посидели ещё минут двадцать, потому что уйти сразу — значило хлопнуть дверью, а я хотела уйти по-человечески. Я даже помыла посуду. Свекровь стояла в дверях кухни и говорила мне в спину, что от денег у людей портится характер, что она меня приняла как дочь, что она никогда, вот никогда.
Я вытерла руки её вафельным полотенцем и сказала:
— Спасибо за обед.
***
Тётя Люба позвонила мне в среду.
— Свет, я не осуждаю, — начала она с того, с чего начинают, когда осуждают. — Но при людях-то зачем? Дома бы поговорили.
— При людях меня назвали пиявкой. Дважды. Второй раз — при моих пациентах.
— Так то же мать.
— И я мать буду когда-нибудь. Постараюсь запомнить.
Она вздохнула и пожаловалась, что теперь неудобно перед Валькой.
В мае Нина Петровна записалась. Пришла в четверг, к десяти сорока, с пакетом яблок, которые оставила у Даши на стойке. В кабинете была вежливая, называла меня по имени-отчеству, а после осмотра пошла в кассу и заплатила за приём. Валере перевела сама, двумя частями. Работу мы начали в июне, и на юг она в тот год не поехала.
Валентина Ивановна записалась отдельно и лечится у моей коллеги. Один раз столкнулись в коридоре, она поздоровалась и сказала, что у нас чисто.
Костя первый месяц ходил тяжёлый. Потом стал носить матери сам: не пятнадцать, а сколько выходит, иногда пять, иногда десять, и однажды я слышала, как он говорит ей в трубку: «Мам, в этом месяце не смогу, у меня резина». Раньше он такого сказать не мог, потому что деньги были не его и отказать было нечем.
Про квартиру мы переоформлять ничего не стали, там и так всё оформлено на меня. Про юбилей больше не вспоминали, но в августе Костя вдруг сказал за ужином:
— Я тогда не молчал бы, если б знал, что она такое ляпнет.
— Ты и в холле не при чём был, — сказала я. — Ты просто шесть лет давал ей повод так думать.
Он не спорил. Убрал со стола, помыл посуду и потом ещё долго сидел с телефоном.
Артёму брекеты сняли в ноябре. Он прислал мне фотографию и написал: «спасибо, теть Свет». Его мать не написала ничего.
А холодец с того юбилея я тогда так и выбросила, через неделю, не открывая.