Рассказ. Глава 5.
Зима вступила в свои права крепко и сурово. Река замерзла окончательно, покрылась толстым ледяным панцирем, и только местами, у самых быстрин, оставались черные полыньи, от которых поднимался пар.
Снег лежал высокими сугробами, укрывая землю пушистым белым одеялом, и в этой белизне даже самая горькая память казалась чуть приглушенной.
Ефрем ходил по двору, расчищая дорожки, и каждый раз останавливался у окна, где за прозрачным льдом видно было, как Анна сидит у печи с вязанием в руках, напевая что-то тихое, давно забытое.
Она заметно поправилась, округлилась, и в каждом её движении чувствовалось то особенное, неторопливое спокойствие, которое приходит к женщинам, ждущим ребенка.
Ефрем смотрел на неё и не мог нарадоваться — жизнь возвращалась, медленно, но верно. И даже холодная зима не могла испортить этого чувства.
Но покой этот был обманчив.
Ефрем знал, что в деревне не утихают разговоры. Люди шептались за его спиной, переглядывались, когда он проходил мимо.
Кто-то говорил, что Смирновы — бессовестные, бросили жену с ребенком, а теперь ходят, как ни в чем не бывало.
Кто-то осуждал Анну — мол, сама виновата, нечего было с ним связываться.
Но больше всего говорили о том, что Петька не успокоится, что он обязательно вернется, чтобы опозорить Кучиных и забрать своё.
Ефрем не верил слухам, но на всякий случай стал возвращаться домой раньше.
Он оставлял работу, недоделав, лишь бы быть рядом с сестрой, чтобы защитить её, если что-то случится. Таиска тоже проводила почти всё время в их доме, помогала по хозяйству, сидела с Анной, когда Ефрем уходил в поле.
Она стала частью их маленькой семьи, и Ефрем уже не представлял жизни без её звонкого голоса и улыбки, от которой на душе становилось теплее.
И вот однажды, накануне Рождества, это случилось.
Ефрем стоял у сарая, перебирал снасти, когда услышал скрип полозьев и голоса со стороны деревни.
Он поднял голову и увидел, как к его дому подъезжают двое саней, запряженных сытыми лошадьми.
В санях сидели Смирновы — сам Пётр, его отец, дородный, краснолицый мужик с тяжелым взглядом, и мать, высокая сухая женщина в черном платке.
Пётр соскочил на снег, огляделся, и Ефрем заметил, как на его лице мелькнула усмешка — та самая, наглая и самодовольная.
— Ну, здравствуй, Кучин, — сказал Петька, подходя ближе. — А мы к тебе с визитом.
Где сестра твоя?
— Не твоё дело, — ответил Ефрем, становясь между гостем и дверью дома.
— Зачем пришёл?
Из дома уже выглянула Анна, услышав шум.
Увидев Петьку, она побледнела, схватилась за дверной косяк и замерла, не в силах пошевелиться.
Из саней вылезла мать Петьки, подошла к крыльцу и вперила в Анну холодный взгляд.
— Анна, дочка, — сказала она, и голос её звучал приторно-сладко, как у торговки на базаре.
— Мы приехали за тобой. Будет тебе у брата сидеть, грешить. Ты жена нашего сына, дитя носишь. Где ж это видано, чтобы жена от мужа убегала?
Анна вздрогнула, прижала руки к животу и сделала шаг назад.
— Я не убегала, — прошептала она. — Он меня бил.
Он выгнал меня.
— Всё врут, — рявкнул Пётр, подходя ближе. — Никто тебя не бил. Сама ушла, скандал устроила.
А теперь позоришь меня на всю деревню. Идём, я тебя прощаю, будем как прежде жить.
— Ты не будешь её бить, потому что ты больше к ней не приблизишься, — сказал Ефрем, делая шаг вперед. — Она останется здесь.
И если вы уйдете сейчас же, иначе я позову людей.
— Людей? — усмехнулся старый Смирнов, выходя из саней.
Он был грузным, в тяжелом тулупе, и двигался медленно, но в каждом его жесте чувствовалась властная, крестьянская сила.
— Ты, парень, не забывайся. Мы — уважаемая семья, а вы — нищие сироты, которые ютятся в избушке. Анна — наша законная сноха, и мы заберём её.
Ещё и за неродившегося дитя получишь, если не отдашь добром.
— Она сама скажет, — ответил Ефрем, не сводя глаз со старого Смирнова.
— Анна, скажи им. Ты хочешь с ними идти?
Анна вышла на крыльцо, кутаясь в шаль.
Лицо её было бледным, но в глазах горела та самая сталь, которую Ефрем видел в ней в последний раз, когда она защищала Петьку. Только теперь она защищала себя.
— Я не пойду, — сказала она, и голос её дрожал, но звучал твёрдо
. — Я остаюсь с братом. Петя, ты меня бил. Ты оскорблял меня.
Ты не хотел ребёнка. А теперь, когда все узнали, что ты бросил жену, ты явился, чтобы снять с себя позор.
Я не вернусь. Я больше тебя не люблю.
Пётр побагровел, сжал кулаки и шагнул к ней, но Ефрем оказался быстрее — он схватил его за плечо и оттолкнул в сторону.
— Ты её не тронешь, — прорычал он. — Убирайтесь, пока я не привёл соседей.
— Ах ты, щенок! — заорал старый Смирнов, надвигаясь на Ефрема. — Ты смеешь грубить старшим?
Я тебя научу уважать!
Он замахнулся, но в этот момент из-за угла показались люди — Трифон с двумя мужиками, которые работали в поле, бабка Марфа, ещё несколько соседей.
Они слышали шум и пришли посмотреть, что происходит.
Увидев Смирновых, которые наседали на молодого парня и его беременную сестру, мужики нахмурились.
— Эй, Смирновы! — крикнул Трифон. — Вы чего тут устроили?
Уходите по-хорошему, не позорьтесь.
— Не ваше дело! — рявкнул старый Смирнов. — Мы свою сноху забираем.
— Не ваша она теперь сноха, — сказала бабка Марфа, выходя вперед.
— Вы её выгнали, били, а теперь пришли, когда она у брата нашла приют?
Убирайтесь, даю вам срок до вечера, а то я в волость пойду, расскажу, как вы сироту тираните.
Смирновы переглянулись.
Пётр хотел что-то возразить, но отец положил руку ему на плечо и покачал головой.
Он видел, что люди на стороне Кучиных, и если они продолжать, дело может кончиться плохо.
— Ладно, — сказал старый Смирнов, сверля Ефрема ненавидящим взглядом.
— Ты ещё пожалеешь, что не отдал её. Думаешь, просто так это будет? Мы своё возьмём.
И ты, и она — ещё заплачете.
Он развернулся и пошёл к саням. Пётр колебался мгновение, глядя на Анну, но в её глазах не было ни страха, ни любви.
Только пустота. Он сплюнул в снег, пробормотал что-то неразборчивое и последовал за отцом.
Сани тронулись, и Ефрем стоял, глядя им вслед, пока они не скрылись за поворотом.
Только тогда он позволил себе выдохнуть. Руки его дрожали, но он сжал их в кулаки и повернулся к сестре.
Анна стояла на крыльце, бледная, как снег, но в глазах её было облегчение.
— Они ушли, — прошептала она. — Ефрем, они ушли.
— Да, — сказал он, поднимаясь на крыльцо. — Они больше не вернутся. Я не позволю.
Он обнял её, чувствуя, как она дрожит, и в этот момент понял, что они действительно выиграли. Маленькую битву, но выиграли. Впереди было ещё много — сплетни, злоба, недобрые взгляды, — но главное, что Анна была с ним. И они были вместе.
Люди разошлись, оставляя их наедине.
Таиска вышла из дома, и в руках у неё была кружка с горячим молоком.
— Выпей, — сказала она Анне. — Тебе надо успокоиться.
И ребёнку.
Анна взяла кружку, сделала глоток и улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо, Таиска, — прошептала она.
— Ты — как сестра мне.
Таиска обняла её, и Ефрем, глядя на двух самых дорогих ему женщин, почувствовал, что в этот момент он самый счастливый человек на свете. Несмотря на холод, несмотря на зиму, несмотря на вражду целой деревни
. У него был дом. У него была семья. И ради этого стоило жить.
За окнами начинался долгий зимний вечер, и в небе зажигались первые звезды.
Внутри дома горела печь, пахло хлебом и молоком, и где-то там, в тепле и уюте, зарождалась новая жизнь, которая должна была стать их общим будущим.
Ефрем подошёл к окну, глядя на застывшую реку, и прошептал в тишину:
— Мы справимся.
И в ответ ветер стих, будто весь мир затаил дыхание, соглашаясь с ним.
***
Зима тянулась долго, но в доме у реки было тепло.
Печь гудела день и ночь, дрова потрескивали, и желтый свет керосиновой лампы разливался по комнатам, делая их уютными даже в самые лютые морозы.
Ефрем научился топить так, чтобы жара хватало до самого утра, и каждое утро, просыпаясь, он слышал, как за стеной возится Анна, как поскрипывает половица под её ногами.
Она стала тяжелой, медлительной, но в её движениях появилась та удивительная мягкость, которая бывает только у женщин на сносях.
Таиска почти не уходила домой.
Она перебралась к ним насовсем, и отец её, Григорий, только махнул рукой: «Пусть живёт, парню помощь нужна, да и с Анной спокойнее будет».
Ефрем был благодарен мельнику за доверие, но ещё больше он был благодарен самой Таиске — за её руки, которые умели всё, за её терпение и доброту, за тихий смех, которым она наполняла дом, когда становилось особенно тоскливо.
Они жили втроём, как одна семья. Анна шила пелёнки, вязала крошечные носочки и распашонки, а Таиска помогала ей, сидя рядом и рассказывая деревенские новости. Ефрем приходил с работы, садился с ними за стол, и они ужинали, разговаривая о пустяках, смеясь, иногда споря, но всегда с той особенной теплотой, которая бывает только у близких людей.
Но тревога не уходила.
Ефрем знал, что Смирновы не простили им унижения.
Он слышал, как старый Смирнов грозится сжечь их дом, как Петька пьёт в кабаке и говорит, что всё равно отберёт жену.
Ефрем молчал, но внутри закипала злоба. Он стал носить с собой нож — маленький, охотничий, который отец оставил ему в наследство.
Не для того, чтобы использовать, а чтобы чувствовать себя увереннее.
Однако всё изменилось в начале февраля.
Ночь была морозной, месяц стоял в небе высоко и ярко, освещая заснеженные поля и чёрные стволы деревьев.
Ефрем проснулся от странного звука — Анна стонала у себя в комнате. Он вскочил, накинул пиджак и кинулся к ней. Она лежала на кровати, бледная, с мокрым лицом, и смотрела на него испуганными глазами.
— Ефрем, — прошептала она. — Кажется, началось.
Сердце его ухнуло.
Он знал, что момент близок, но когда он наступил, страх сковал всё тело. Он бросился к Таиске, которая спала в соседней комнате, и разбудил её.
— Анна рожает, — сказал он, и голос его дрожал. — Беги за бабкой Марфой, скорее!
Таиска мгновенно проснулась, накинула шубу и выбежала в ночь. Ефрем остался с сестрой.
Он сидел у её кровати, держал её за руку, и чувствовал, как та сжимает его пальцы с нечеловеческой силой. Анна кричала, и каждый её крик разрывал ему душу.
Он не знал, что делать, не знал, чем помочь, только гладил её по голове и шептал бессвязные слова утешения.
— Держись, Анна, слышишь? Держись. Я здесь, я рядом. Всё будет хорошо.
Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы, но в них была и вера. Она верила ему, как когда-то в детстве, когда он говорил, что тёмной ночью не страшно, что он никому не даст её в обиду.
Бабка Марфа прибежала через полчаса, запыхавшаяся, с узелком в руках.
Она выгнала Ефрема из комнаты с безапелляционной строгостью, и тот остался стоять под дверью, слушая, как Анна стонет, как старуха командует, как плещется вода в тазу. Ему казалось, что прошла вечность. Он молился — тем старым, полузабытым молитвам, которым учила его мать.
Он просил Бога, чтобы Анна осталась жива, чтобы ребёнок родился здоровым, чтобы всё закончилось хорошо.
Таиска стояла рядом, положив руку ему на плечо, и молчала.
Она тоже боялась, но старалась не показывать этого. Её пальцы слегка дрожали, и Ефрем накрыл их своей ладонью.
— С ней всё будет хорошо, — сказала она тихо.
— Она сильная.
Наконец, под утро, крики стихли, и наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает после бури. Ефрем не выдержал, толкнул дверь и вошёл.
Анна лежала на кровати, бледная, измученная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.
Но она улыбалась.
А рядом с ней, в маленькой колыбельке, которую Ефрем смастерил своими руками, лежал крошечный свёрток. Оттуда доносился слабый, писклявый плач.
— Ефрем, — прошептала Анна. — Иди сюда
. Посмотри на него.
Он подошёл, заглянул в колыбель. И сердце его словно остановилось. Маленький, красный, сморщенный, с кулачками, сжатыми в кулачки, — живой, настоящий человек.
На голове — пух золотистых волос, а глаза, уже открытые, смотрели на мир с тем удивлением, которое бывает только у младенцев.
— Мальчик, — сказала бабка Марфа, вытирая руки. — Крепкий парень. Весь в отца, говорят, но мы ничего, мы его любить будем.
Ефрем протянул палец, и крошечная ручка схватила его с неожиданной силой.
По телу пробежала дрожь, и на глаза навернулись слёзы.
Он не мог говорить — только стоял и смотрел на это чудо, которое родилось в их доме, в их семье.
— Я назову его Ефремом, — сказала Анна, глядя на брата.
— Как тебя. Ты спас меня, ты дал нам дом, ты дал нам жизнь.
Пусть он будет таким же сильным и добрым.
Ефрем опустился на колени у кровати, взял её руку и поцеловал.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что жива.
В дверях стояла Таиска, и глаза её блестели от слёз.
Она смотрела на Ефрема, на Анну, на малыша, и вдруг поняла, что этот момент останется с ней навсегда. Она подошла к колыбельке, покачала её и тихо запела колыбельную — ту самую, которую когда-то пела ей её мать.
Голос её звучал мягко, убаюкивающе, и маленький Ефрем, словно услышав его, перестал плакать и заснул.
Утро наступило ясное, солнечное. Морозный иней блестел на стёклах, и свет лился в комнату, делая всё золотым и тёплым.
Ефрем стоял у окна, глядя на заснеженную реку, и чувствовал, как на сердце становится легко.
Он больше не был один.
У него была сестра, была Таиска, был племянник, который носил его имя. У него был дом, который он построил своими руками
. И он знал, что справится с любыми невзгодами, потому что теперь у него была причина жить.
Он обернулся и посмотрел на Таиску, которая стояла рядом и улыбалась ему.
Сейчас, при свете утра, она казалась самой красивой женщиной на свете — с этими веснушками, с этой мягкой, тёплой улыбкой, с глазами, в которых светилась любовь.
— Таиска, — тихо сказал он, — я хочу тебе кое-что сказать.
Я не знаю, как это делается, и у меня нет ничего, кроме этого дома и моей семьи.
Но я хочу, чтобы ты была с нами всегда. Чтобы ты стала моей женой. Если ты согласна.
Она посмотрела на него, и в глазах её блеснули слёзы — но это были слёзы радости.
— Глупый, — сказала она, — я уже давно твоя. Я ждала, когда ты скажешь.
Она обняла его, и он прижал её к себе, чувствуя, как тепло её тела разливается по всему его существу. За спиной их, в колыбельке, посапывал маленький Ефрем, а Анна тихо смеялась, глядя на них.
За окном сияло зимнее солнце, искрясь на снегу, и казалось, что вся природа радуется вместе с ними. Река лежала неподвижно, скованная льдом, но подо льдом, глубоко в тёмной воде, уже зарождалась весна. Там, в глубине, где не видно глазу, начиналась новая жизнь — такая же сильная, такая же упрямая, как и они сами.
Ефрем взял Таиску за руку, подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный простор. Где-то там, далеко, возможно, жили его родители. Где-то там, в другой деревне, злился и пил Петька Смирнов.
Где-то там шла своя жизнь, чужая и далёкая. Но здесь, у этой реки, в этом доме, была его судьба. И он собирался прожить её достойно.
— С новым годом нас, — сказал он тихо, обращаясь к тем, кто был рядом.
— С новым счастьем.
И в ответ ему тихо запела Таиска, и Анна подхватила, и маленький Ефрем улыбнулся во сне.
А река за окном стояла неподвижно, терпеливо дожидаясь весны, которая обязательно придёт. Как приходит надежда. Как приходит любовь. Как приходит новая жизнь.
****
Весна пришла стремительно, как и не бывало суровой зимы.
Снег сошел за неделю, обнажив черную, мокрую землю, и река вскрылась, взломав ледяные оковы с таким грохотом, что в деревне проснулись все от мала до велика.
По воде поплыли огромные льдины, сталкиваясь и крошась, и в этом шуме Ефрему чудилась радость — освобождение, начало чего-то нового.
Птицы возвращались с юга, и первые почки на деревьях набухали, обещая скорую зелень.
Свадьбу решили играть на Троицу, когда земля уже оденется в яркий наряд, а воздух наполнится ароматами цветущих трав.
Григорий, отец Таиски, взял все расходы на себя. Он был человеком состоятельным и гордым, и для него было важно, чтобы дочь выходила замуж по-человечески, с размахом, чтобы вся деревня запомнила этот день.
— Нечего вам в землянке сидеть, — говорил он Ефрему, похлопывая его по плечу.
— Ты мужик хороший, я в тебя верю. Свадьба будет — все Сретенское загуляет.
И чтоб никаких обид, никакой бедности. Моя дочь должна быть счастлива.
Ефрем благодарил, но внутри его грызла мысль: он ничего не мог дать Таиске, кроме своей любви и верности.
Он работал не покладая рук, но накоплений было мало. Однако Григорий отмахнулся от всех его попыток отказаться: «Ты мой дом построил, ты мою дочь спас от одиночества — считай, что мы в расчете».
И Ефрем сдался, позволив себе на один день почувствовать себя счастливым, не думая о долгах и заботах.
Свадьба получилась на славу.
Столы накрыли прямо во дворе у Григория, под старыми ветвистыми липами.
Скатерти белели, как первый снег, а на них стояли горшки с кашей, жареные гуси, соления, пироги с рыбой и мясом, кувшины с квасом и медовухой
. Запахи смешивались в такой головокружительный букет, что даже соседские собаки крутились у ворот, заглядываясь на праздник. Гармонист приехал из соседнего села — он играл так, что ноги сами пускались в пляс, и старые и малые.
Анна сидела в почетном месте, рядом с матерью Таиски, и держала на руках маленького Ефрема.
Он подрос, окреп, и уже вовсю гулил, хватая ее за пальцы и таращась на происходящее большими ясными глазами.
Анна была счастлива — по-настоящему, без оглядки. Она улыбалась так, как не улыбалась уже много лет, и в этой улыбке не было ни следа былой горечи.
Рядом с ней сидели соседки, которые умилялись малышу, и она рассказывала, как он начал узнавать голоса, как по ночам требует каши, и в голосе ее звучала та материнская гордость, которая не знает границ.
Ефрем стоял в центре двора, в новой рубахе, которую сшила Таиска — белой, с вышивкой по вороту.
Он смотрел на свою невесту, и сердце его колотилось, как в тот день, когда он впервые увидел ее, — на пороге недостроенного дома с кувшином кваса в руках.
Таиска была в простом, но красивом сарафане, с венком из полевых цветов на голове, и казалась самой прекрасной девушкой на свете.
— Ну что, братец, — шепнула ему Анна, подходя с малышом на руках. — Будет у нас теперь в доме хозяйка. Смотри не обижай ее.
— Не обижу, — ответил Ефрем, и голос его дрогнул. — Я ее так люблю, что словами не сказать.
Когда священник из соседнего прихода провел обряд и благословил молодых, двор взорвался криками «Горько!».
Ефрем поцеловал Таиску, и в этом поцелуе было все — и обещание, и нежность, и благодарность.
Анна плакала от счастья, прижимая малыша к груди, а бабка Марфа крестилась и шептала: «Слава Богу, слава Богу».
Началось гулянье.
Плясали до упаду, пели песни, пили за здоровье молодых. Ефрем успел обнять всех, кто был в этот день рядом: Григория, который плакал в свою бороду, не стесняясь слез, Трифона, который пришел с женой и детьми, даже бабку Марфу, которая все причитала, какая у Ефрема хорошая жена вышла.
Солнце клонилось к закату, когда в воротах показались двое — тощие, замученные, в лохмотьях, которые едва держались на плечах
. Они стояли на пороге, не решаясь войти, и смотрели на праздник с такой тоской и одновременно с таким изумлением, что даже гармонист на мгновение замолчал.
Ефрем обернулся на внезапную тишину и увидел их.
Сначала он не поверил своим глазам, потом сердце пропустило удар, и мир перестал существовать.
Мать. Отец.
Они стояли на пороге, худые до прозрачности, с впалыми глазами и черной, въевшейся в кожу грязью.
На отце был рваный армяк, на матери — платок, выцветший до белизны
. Они дрожали от холода, хотя на дворе стояло тепло, и смотрели на сына так, будто видели призрак.
Ефрем не помнил, как подбежал.
Он пересек двор за мгновение, упал на колени перед ними, обхватил мать за ноги, прижался к ее тонким, костлявым ногам и зарыдал в голос, не стесняясь никого.
— Мама! — кричал он, и голос его срывался на рыдания.
— Мама, ты жива! Ты пришла! Я не верил, я не смел верить!
Мать наклонилась, обняла его голову сухими, ломкими руками и заплакала вместе с ним — тихо, беззвучно, качая его, как маленького ребенка.
— Сынок, — шептала она. — Сынок мой родной. Мы вернулись.
Мы дошли. Боже, как ты вырос… Ефрем, ты мужчина стал…
Отец стоял рядом и молчал.
Он смотрел на сына, на дом, на двор, на людей, которые замерли вокруг, и на его осунувшемся лице мелькнула тень улыбки.
Но он не мог говорить — только кашлял, глухо, надрывно, сжимаясь всем телом при каждом приступе. Ефрем поднялся, обнял отца, прижал к себе, чувствуя, как тот исхудал до костей, как торчат лопатки сквозь рваную одежду.
— Папа, — прошептал он. — Папа, ты здесь. Ты дома.
Отец кивнул, судорожно сглотнул и прохрипел:
— Домой… дошли… Сынок, прости… долго шли…
Из дома выбежала Анна, прижимая к груди малыша.
Увидев родителей, она вскрикнула, и слезы хлынули из ее глаз.
Она кинулась к матери, обхватила ее свободной рукой, прижимая ребенка к себе и к матери одновременно, и зарыдала так, что весь двор услышал.
— Мама! Мамочка! — кричала она. — Я так виновата, я такая плохая, простите меня!
Мать гладила ее по голове, но сил говорить уже не было — она только качала головой и плакала, не в силах остановиться.
Отец кашлял, прикрывая рот ладонью, и Ефрем видел, что на его пальцах выступает кровь. У него внутри все оборвалось.
— Заходите, — сказал он, беря отца под руку.
— Заходите в дом, там тепло, там еда. Вы отдохнете. Мы все вам расскажем. Вы дома, вы теперь навсегда дома.
Он повел родителей в избу, и за ними следом пошел весь двор.
Григорий распорядился, чтобы принесли горячего чаю, чтобы согрели воды. Таиска побежала собирать постель, Анна усадила мать на лавку и принесла ей молока. Ефрем держал отца за руку и не отпускал — боялся, что если отпустит, тот исчезнет, как сон, как видение, которое растает на заре.
Отец пил чай, и кашель его постепенно стихал.
Он оглядывал горницу, новую, чистую, убранную к свадьбе, и в глазах его стояла такая благодарность, что у Ефрема разрывалось сердце.
— Хорошо у вас, — прохрипел отец. — Дом… настоящий. Ты построил, сынок?
— Я, — ответил Ефрем. — С людьми помогали. Мы жили в землянке, потом я начал строить.
Теперь у нас дом. И Анна здесь, и сын у нее — Ефрем, в честь меня. А это Таиска, жена моя, сегодня наша свадьба.
Отец посмотрел на Таиску, которая стояла в дверях с полотенцем в руках, и кивнул ей с уважением.
— Красивая, — сказал он. — Добрая. Сын, ты выбрал хорошую жену.
Мать, которая успела немного отогреться, протянула руки к маленькому Ефрему.
Анна осторожно передала ей ребенка, и она приняла его в свои худые, дрожащие руки, прижала к груди и заплакала снова — уже тише, светлее.
— Внук… — прошептала она. — Боже, какой маленький… Весь в нашу породу , в Ефрема… Мы тебя вырастим, внучок, мы тебя любить будем.
И в этом доме, в этот вечер, собралось все, что было у Ефрема дорогого.
Мать, отец, сестра, жена, племянник, тесть, друзья. Все они сидели за одним столом, ели, пили, плакали и смеялись одновременно.
Река за окном шумела весенней водой, и птицы пели так громко, будто тоже праздновали возвращение семьи.
Ефрем стоял у порога, глядя на эту картину, и внутри него разливался покой — глубокий, всепоглощающий, которого он не знал последние два года
. Его душа, израненная, усталая, наконец-то обрела мир. Родители вернулись. Сестра была рядом. Жена любила его. Дом стоял крепкий.
И маленький Ефрем рос, обещая новую жизнь.
— Спасибо, — прошептал он в ночное небо. — Спасибо за все.
А за его спиной, в теплой горнице, лилась песня — та самая, которую пела мать в его детстве. И в этой песне было все: и горечь, и радость, и надежда. Горькая вода реки несла их дальше, но они больше не боялись ее вкуса. Потому что у них была семья.
А это значило все.
****
Дом Ефрема, который казался просторным, когда в нем жили только он, Анна и Таиска, вдруг стал тесным.
С возвращением родителей каждый уголок оказался занят, каждая лавка — востребована.
Мать спала у печи на топчане, отец — в сенях, на свежем воздухе, потому что кашель его по ночам становился особенно мучительным.
Ефрем каждое утро просыпался от звуков этого кашля — сухого, надрывного, похожего на скрип старого дерева.
Он приносил отцу горячее молоко с медом, укутывал его в тулуп, но тот все равно худел с каждым днем, и на скулах его проступала нездоровая краснота.
Анна с малышом спала в углу за занавеской, и если ребенок просыпался ночью, то весь дом вставал вместе с ним: мать брала его на руки и качала, напевая колыбельные, а отец ворочался в сенях и кряхтел, прислушиваясь к плачу.
Тесно было, душно, но в этой тесноте жило тепло — особое, семейное, которое согревало больше любой печи.
Григорий, видя, что молодым негде развернуться, решил дело.
Он пришел к Ефрему на второй день после свадьбы, когда в доме еще не успели убрать следы праздника, и сказал сурово:
— Так не годится. У вас тут как в сельдяной бочке.
Я рядом с вашим домом новый поставлю. Для тебя и Таиски.
А этот станет родительским — для твоих отца с матерью и для Анны с ребенком.
И чтоб не спорили.
Ефрем хотел возразить, но Григорий только рукой махнул:
— Мое решение. Ты для меня как сын, а твоя семья — теперь моя семья.
Земля моя, лес мой, рабочие мои. Через месяц будете жить отдельно. А пока терпите.
Так и началось строительство.
Ефрем вставал затемно, работал до изнеможения, а потом еще помогал Григорию с мельницей, чтобы отработать долг.
Отец его, несмотря на слабость, тоже пытался помочь — таскал доски, подносил гвозди, но через час его снова начинало трясти от кашля, и Ефрем отправлял его отдыхать.
Мать кормила всех — стряпала, варила, стирала, и в доме снова появился тот порядок, который был утерян с ее уходом.
Анна сидела с малышом, но каждый день она подолгу смотрела на дорогу, ведущую в деревню, и в глазах ее было что-то тревожное, неспокойное.
Ефрем замечал это, но не спрашивал.
Он боялся, что Анна снова начнет думать о Петьке. Но однажды вечером, когда он вернулся со стройки, он застал сестру на берегу реки.
Она стояла и смотрела на воду, прижимая к груди ребенка, и лицо ее было бледным, как луна.
— Анна, — позвал он, подходя ближе. — Ты чего?
Она обернулась, и в глазах ее были слезы.
— Ефрем, он пришел сегодня, — сказала она тихо. — Петька.
Он стоял у ворот и просил прощения. Он упал на колени, он плакал.
Он говорит, что изменился, что понял все, что не может без меня и без сына.
Ефрем замер. В груди всколыхнулась старая злоба, но он подавил ее — он не хотел снова ссориться с сестрой.
— И что ты ему сказала? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Ничего, — ответила Анна. — Я закрыла ворота и ушла в дом.
Но он обещал прийти завтра снова. И каждый день, пока я не прощу его.
Она замолчала, и в этом молчании было столько боли и сомнений, что Ефрем не выдержал.
Он подошел, обнял ее за плечи и прижал к себе.
— Ты не обязана его прощать, — сказал он. — Ты не обязана возвращаться к нему.
Ты здесь, у нас, в безопасности. Ты сама решаешь.
— Я знаю, — прошептала она. — Но я вижу, как сын растет без отца.
Я вижу, как он смотрит на других детей, у которых есть папы.
И я думаю… может быть, Петька правда изменился? Может быть, он понял?
На следующий день Петька пришел снова.
Он стоял у ворот, опустив голову, и на этот раз с ним не было ни отца, ни матери — только он сам, растерянный, похудевший, с синяком под глазом, который, говорят, поставил ему отец за позор.
Он не стучал, не кричал, просто стоял и ждал, пока Анна выйдет.
Она вышла с сыном на руках. Маленький Ефрем, увидев незнакомого мужчину, насторожился и прижался к матери.
Анна гладила его по голове, но не сводила глаз с Петьки.
— Анна, — сказал он, и голос его дрожал. — Я знаю, что сделал тебе больно
. Я был дураком, я был зверем. Я не заслуживаю твоего прощения. Но я прошу тебя — дай мне шанс.
Ради нашего сына. Я хочу быть хорошим отцом. Я хочу заботиться о вас.
Я уйду от родителей, мы будем жить отдельно. Я найду работу, я все сделаю, чтобы ты была счастлива.
Он упал на колени прямо в грязь, протянул к ней руки, и на глазах его выступили слезы.
Анна смотрела на него, и в груди ее боролись противоречия — обида, боль, но и воспоминания о тех редких мгновениях, когда он был ласковым, когда он смеялся, когда она верила, что любит его.
Из дома вышла мать. Увидев Петьку на коленях, она остановилась и перекрестилась.
— Господи, что ж это такое… — прошептала она.
— Матушка, — сказал Петька, обращаясь к ней, — простите меня. Я виноват перед вашей дочерью и перед вами.
Я не хочу, чтобы она страдала из-за меня. Я хочу искупить свою вину.
Мать посмотрела на Анну, потом на Ефрема, который стоял на крыльце с каменным лицом, и ничего не сказала.
Она просто повернулась и ушла в дом. Анна осталась одна с Петькой и сыном.
— Я не могу сразу поверить тебе, — сказала она наконец, и голос ее дрогнул. — Ты сделал мне слишком много зла.
— Я буду доказывать, — ответил Петька, глядя на нее снизу вверх. — Каждый день. Каждый час.
Я больше не подниму на тебя руку, клянусь. Если ударю — убей меня сама, я не буду сопротивляться.
Анна долго молчала.
Потом перевела взгляд на сына, который с любопытством разглядывал незнакомого мужчину, и почувствовала, как сердце ее сжимается от нежности и страха.
— Вставай, — сказала она тихо. — Не позорься на людях.
Петька поднялся, но не сделал шага к ней, боясь спугнуть.
— Я приду завтра, — сказал он. — И послезавтра. Я буду приходить, пока ты не разрешишь мне увидеть сына.
Он ушел, и Анна долго стояла на пороге, глядя ему вслед. Ефрем подошел к ней и взял ее за руку.
— Ты решила? — спросил он.
— Я не знаю, — ответила она. — Но я хочу дать ему шанс.
Ради ребенка. Если он изменится — мы будем семьей. Если нет… я уйду навсегда.
Ефрем не стал переубеждать ее. Он видел в ее глазах ту самую решимость, которая была в ней, когда она уходила к Петьке в первый раз, но теперь она была другой — мудрее, осторожнее. Он понимал, что она должна сделать свой выбор сама.
Прошло две недели. Петька приходил каждый день.
Он приносил еду, дрова, чинил забор, который покосился за зиму. Он не заходил в дом, не приставал с расспросами, просто работал на дворе и ждал.
Анна смотрела на него из окна, и в душе ее что-то таяло. Она видела, что он действительно старается.
Что он похудел, что его руки в ссадинах от работы, что он смотрит на сына с такой тоской, что сердце разрывается.
Однажды вечером она вышла к нему с ребенком на руках и сказала:
— Завтра я приду к тебе. С вещами. Мы попробуем начать сначала.
Но если ты хоть раз ударишь меня или накричишь на сына — я уйду навсегда, и ты меня больше не увидишь.
Петька упал перед ней на колени, схватил подол ее платья и прижался к нему, как к святыне.
— Спасибо, — прошептал он. — Я не подведу тебя, Анна. Клянусь своей жизнью.
Отец и мать, узнав о решении Анны, были в горе.
Мать плакала, уговаривала дочь одуматься, отец хмурился и молчал, но когда Петька пришел в их дом просить благословения, он выслушал его молча. Петька стоял на коленях перед стариками и говорил то, что они боялись услышать: о своей глупости, о том, как он понял, что потерял, как раскаялся.
— Я обещаю вам, что буду беречь ее и внука, — сказал он, глядя в глаза отцу Анны.
— Если я нарушу слово — прокляните меня. Я приму все.
Отец долго молчал, потом закашлялся, прикрыл рот ладонью и сказал тихо:
— Смотри, Петр. Она тебе не игрушка. Она — мать твоего ребенка. Если обидишь — я не доживу, но прокляну тебя на веки вечные.
Мать перекрестила Петьку и Анну, и слезы текли по ее морщинистым щекам.
Она знала, что дочь уже взрослая, что она сама вправе выбирать свою судьбу, но материнское сердце болело за нее.
На следующий день Анна с сыном ушла к Петьке.
Они поселились в доме, который он снял для них, — маленьком, но чистом и теплом.
Ефрем помог перевезти вещи, поставил в доме печь, наколол дров. Он не простил Петьку до конца, но ради сестры и племянника готов был молчать.
А рядом рос новый дом — для Ефрема и Таиски.
Вскоре они переедут туда, и у каждого будет свое место, своя жизнь. Но река останется общей. Горькая вода будет течь для всех, но теперь в этой горечи была и сладость — сладость прощения, надежды и новой жизни.
Ефрем стоял на берегу, глядя, как заходит солнце. Родители уже спали в доме, где они поселились.
Анна ушла к Петьке, но обещала приходить каждое воскресенье. Таиска обняла его сзади, положив голову на плечо.
— Все будет хорошо, — сказала она.
— Да, — ответил Ефрем. — Теперь будет.
И он верил в это. Потому что за его спиной был дом, семья, любовь. А впереди — будущее, такое же широкое и светлое, как эта весенняя река, которая несла свои воды к морю.
Конец.
Глава 1