Утро начиналось с сухого, безжизненного щелчка. Он взял с полки шкафчика бумажную упаковку со своим лекарством. На боку, аккуратным, округлым почерком Раи, жены сына, было выведено: «Принимать до еды по две таблетки два раза в день». Третий год они жили вместе, ожидая, пока достроится их бетонная коробка, купленная в ипотеку.
Алексей достал одну из продолговатых серебристых пластинок. Нажал большим пальцем на крайнюю тугую ячейку. Таблетка, маленькая белая горошина, послушно упала в сухую ладонь.
Вторая же решила устроить бунт. С сухим, издевательским щелчком она не упала, а вылетела из прозрачного плена, встала на ребро, а затем, как будто нарочно, беззвучно скользнула по гладкой поверхности стола и скрылась в узкой щели.
— Укатилась, блин, — сказал Алексей. На лице его сама собой возникла какая-то идиотская, беспомощная улыбка. — Сынок, найди эту юлу, будь добр. И набери воды в мою кружку.
— Пап, я занят. Чё сам-то воду не приготовил!? И это, не стоит поднимать упавшее, другую возьми, Рая потом пылесосом всё уберёт, — отозвался сын, не отрывая глаз от экрана ноутбука. Но потом вздохнул, встал, пошел к мойке. Налил воды в кружку отца, поставил перед ним на стол.
Алексей посмотрел на кружку, потом на сына, который уже разворачивался, чтобы вернуться к своему экрану. Он взял блистер, надавил на следующую ячейку. Эта умничка упала точно в ладонь. Он положил обе в рот, сделал глоток. Прохладная вода имела привкус хлорки.
А в голове Алексея, пока он глотал, шла своя, привычная утренняя дискуссия.
«Кто-то скажет: „И что в этом особенного, да мы все эти таблетки принимаем горстями “. Ну да, бывает, что фольга застрянет под ногтем или порежешься о край блистера, это ведь нормально!»
И сам себе, с тихой, затаённой горечью, отвечал: «Да не нормально это! Почему нельзя было сделать по-человечески? Понятные баночки. Открыл крышку, высыпал на ладонь. Отсчитал эти три. Или пять, одну, две. Для чего придумали эти блистеры? Для фармацевтической эстетики? Для чего мне всё это делать с боем, на протяжении лет, каждое утро, доказывая пластику, что я ещё в силах?»
Он аккуратно, почти нежно, положил блистер обратно в картонную коробку. Крышка закрылась с сухим, шелестом картона.
В дверном проёме кухни нарисовались две фигуры. Уже в уличной одежде. Вася и Рая.
— Пап, ты тут особо не скучай, — бодро, не глядя на него, бросил сын. — Посмотри че по телику и выкинь все «сложности» из головы. Мы до девяти сегодня.
Алексей смотрел на его спину, на дорогой рюкзак, который сам же ему и купил.
— Вась, постой.
Сын нехотя обернулся. Рая замерла в прихожей, теребя ремешок сумки.
— Скажи, вот ты почему так? — голос Алексея был тихим, но в тесной кухне он прозвучал громко. — Вроде живём вместе. Я, когда ты был маленьким, не прятался от тебя и не стеснялся убрать твой горшок, а ты сейчас воду наливаешь с боем, как будто это тяжкий труд?
Вася дёрнул плечом.
— Па, ну не начинай, а? Мы опаздываем.
— Понятно мне всё, Вась, — Алексей уже говорил скорее сам себе, в пустоту. — Раиса твоя ухаживает за нами обоими, а ты просто уходишь от отца куда-то всё время, в свой ноутбук.
Хлопнула входная дверь. Звук был резкий. Алексей остался один. Он ещё посидел немного, слушая, как затихают их шаги на лестничной клетке. Потом тяжело поднялся, шаркая тапочками, прошёл в зал. Включил телевизор.
На экране мигнула и застыла заставка дешёвого дневного ток-шоу: «Он бросил меня ради моей сестры-близнеца!». Алексей уселся в своё глубокое, продавленное кресло. Включил телевизор больше для дрёмы, чем для чужих страстей.
Экран залил комнату яркими, ядовитыми красками. Алексей прикрыл глаза. И память, этот старый, хитрый лис, тут же начала проступать сквозь серую муть дрёмы. Она всегда начиналась с одного и того же — с запаха мокрого, смолистого дерева после короткого, яростного летнего дождя.
Они тогда жили далеко отсюда, в деревянном бараке на самой окраине. Машка стояла наверху, на крыльце. Запрокинула голову, щурилась от яркого, умытого солнца и смеялась так громко, что воробьи с мокрого забора сорвались врассыпную.
А он стоял внизу, и просто смотрел на её лицо, на её красивые лодыжки в стоптанных босоножках, ловя этот смех открытым ртом и счастливо улыбаясь в ответ. Ступенька под ногами Маши вдруг предательски скрипнула.
Она тогда замолчала. Навсегда. И смотрела сверху вниз... Прямо ему в глаза. Не с укором, нет. С удивлением. Словно увидела что-то, чего не должна была видеть.
Он тогда всё сделал быстро. Слишком быстро. Врачи в районной больнице смогли спасти только Ваську. Крошечный, синий комочек, который даже не кричал как следует.
А потом он остался один. Любимая ушла сразу, как только этот комочек обрёл жизнь. Ушла, не оглянувшись, оставив ему горечь одиночества и сына. А потом осталась только лестница. Пустая, залитая дождевой водой. И крик сына из комнаты — уже не младенческий, а какой-то осознанный, требовательный. И всё. Весь мир схлопнулся до этого крика. Потому что любить можно по-разному, можно любить и на расстоянии, а вот растить одному — это работа. Работа навсегда.
Вася стал его воздухом. Тем самым теплом, которого хватало на двоих. Ради этого воздуха Алексей вкалывал всю жизнь. На износ. На заводе, потом на стройках, потом «бомбил» на старой «шестёрке». Чтобы у пацана было всё. Не то, что подешевле, а то, что нужно. Новые кроссовки, когда у всех такие. Апельсин, когда не сезон. Воспитывал сам, как умел — молча, делом, тяжёлой рукой на плече.
Сына вырастил. Эту вот квартиру, выдали, когда завод, последнее, что держало их городок, отдал концы. Васька, когда вырос, почти сразу после училища ушёл на вольные хлеба. Встречались, конечно, но так, вскользь: «Привет, пап». — «Привет, сын». А теперь вот живут вместе.
Третий год. Они копят на свою ипотеку, на свою бетонную коробку, ждут. Только ждать втроём оказалось тяжелее, чем работать одному. Ожидание в четырёх стенах, когда каждый звук, каждый щелчок блистера, кажется оглушительным.
Из этого вязкого, тяжёлого омута его вырвал резкий, агрессивный звук рекламы. Алексей вздрогнул, открыл глаза. На экране, заливаясь неестественным счастьем, улыбалась белозубая девушка и предлагала купить средство от тяжести в желудке. «Не дайте тяжести испортить ваш день!»
Утро закончилось. Опять эти блистеры. Алексей посмотрел на свои руки. Пальцы чуть подрагивали. Он встал, прошёл на кухню. Открыл шкафчик. Достал старую, ещё советского образца, банку из-под детского питания с царапаной эмалью на крышке. Упаковку с лекарством.
Вернулся в зал. Аккуратно, одну за другой, ногтем поддевая фольгу, он вытряхнул все свои утренние и вечерние «горошины» в банку. Они стучали по стеклу с глухим, свободным звуком. Алексей закрыл крышку. Щелчок был — плотным, надёжным.
Он снова сел в кресло. Ток-шоу сменилось сериалом. На экране героиня в слезах бросала обручальное кольцо. Алексей смотрел на всё невидящим взглядом, рука его лежала на подлокотнике, рядом стеклянная баночка. И больше не каких блистеров. «Не дам тяжести испортить мои дни!»
***