После внутренней проверки в супермаркете все фиктивные возвраты оказались оформлены картой дочери старшего кассира. Людмила могла подправить одну строку в журнале и спасти её от увольнения, но сначала решила понять, кто приходил в магазин раньше утренней смены.
В понедельник к девяти утра Людмиле Антоновне положили на стол девять возвратных чеков и попросили выбрать, какой из них она хочет объяснить первым. Общая сумма стояла внизу отчёта: восемьдесят четыре тысячи шестьсот рублей. Все операции подтвердили картой администратора, выданной её дочери Юле.
Директор магазина Савельев закрыл дверь кабинета и отодвинул стул.
— Садитесь. Службу безопасности я вызвал на одиннадцать.
— Юля сегодня с двенадцати.
— Уже не с двенадцати. Я ей позвонил.
Людмила не села. Восемнадцать лет за кассой приучили её читать чек быстрее, чем чужое лицо. Дорогой кофе, две упаковки капсул для посудомойки, детское питание, коньяк. Покупки делали в разные дни, а возвращали по утрам, за несколько минут до открытия. Деньги каждый раз выдавали наличными.
— Товар где?
— В том и вопрос. По программе он вернулся на остаток. На полках его нет.
Савельев говорил спокойно. От этого Людмиле стало хуже. Когда человек кричит, можно дождаться, пока он выдохнется. Спокойный уже всё для себя решил.
Юля приехала через двадцать минут в пуховике, накинутом поверх домашней футболки. Волосы собрала резинкой в машине. Сначала она не поняла, зачем мать стоит у директора, потом увидела чеки.
— Я этого не делала.
— Карта твоя, — сказал Савельев.
— Она в шкафчике лежит.
— Служебная карта должна быть при тебе.
Юля посмотрела на мать. Людмила знала этот взгляд ещё со школы: скажи им, что я не могла. Только теперь за дверью ждали не завуч и девочка с порванным портфелем.
— Когда ты пользовалась картой последний раз? — спросила Людмила.
— В субботу на закрытии. Потом положила в чехол от очков.
— Почему не взяла домой?
— Мам, потом.
Савельев забрал у Юли ключ от шкафчика и попросил обеих не выходить в торговый зал. Карта нашлась там, где она сказала: в жёстком красном чехле, рядом с запасными колготками и пачкой сухих хлебцев.
К одиннадцати приехал начальник службы безопасности из управляющей компании. Он выгрузил записи с камер, проверил кассовые входы и сообщил то, что все уже понимали: возвраты проводили на шестой кассе, изображение с неё в нужные минуты пропадало. После скачка напряжения регистратор перезагружался, и кто-то вынимал сетевой штекер ровно на время операции.
— Значит, человек знает, где камера включена, — сказала Людмила.
— Здесь это знают человек двадцать, — ответил безопасник. — А код от карты вашей дочери знает она сама.
Юля отвернулась к окну.
В обед её отпустили домой до окончания проверки. Людмила осталась: некому было принимать вторую смену. За кассами пищали сканеры, покупатели спорили из-за ценников, в хлебном отделе уронили лоток с батонами. Обычный понедельник делал вид, что утром ничего не произошло.
На первом перерыве Людмила снова распечатала чеки. Она разложила их по датам и заметила, что четыре исходные покупки прошли с одной картой лояльности. Номер был закрыт звёздочками, но последние цифры повторялись. На двух чеках применили скидку сотрудника.
Свою скидку Людмила узнала бы сразу. Юлина заканчивалась на сорок один. Здесь стояло девяносто восемь.
В отделе кадров ей отказались называть владельца: персональные данные. Тогда Людмила открыла журнал выдачи временных скидочных карт. Девяносто восемь значилось за заместителем директора Крыловым. Он пришёл полгода назад, носил белые рубашки с коротким рукавом и каждую недостачу называл «уроком для команды».
— Петровна, ты чего в бумагах роешься? — спросил он, появившись в дверях.
— Старые карты сверяю.
— Сейчас не время. У нас очередь.
Он забрал журнал и поставил на верхнюю полку. Людмила успела заметить, что у Крылова дрожит мизинец. Возможно, от кофе. Он пил его банками из холодильника и уверял, что так экономит время.
После смены Юля сидела у матери на кухне. Перед ней остыли пельмени. В соседней комнате семилетний Миша строил гараж из диванных подушек и просил говорить тише, потому что у машин «ночная смена».
— Код кому давала? — спросила Людмила.
— Никому.
— Тогда тебя уволят и передадут материалы в полицию.
— Ты думаешь, я не понимаю?
Людмила положила перед ней копию чека и ткнула в номер скидки.
Юля долго смотрела на бумагу.
— Один раз Крылову карту оставила. В июле. У Мишки температура поднялась, садик позвонил. До закрытия было два часа, а он сказал: езжай, я возвраты сам подпишу.
— И код сказала.
— Он стоял рядом, когда я набирала. Потом спросил, это год рождения или что. Я сказала: последние цифры телефона. Мам, я же забрала карту утром.
— А потом стала хранить её в шкафчике.
Юля сдвинула тарелку.
— Ты сейчас обязательно должна говорить вот этим голосом?
Людмила хотела ответить, что её голос здесь вообще ни при чём. Из комнаты выехала машинка, ударилась о ножку стола. Миша пришёл за ней и сразу понял, что взрослые поссорились.
Утром Людмила приехала к шести тридцати, хотя смена начиналась в восемь. Вход для персонала открывал приёмщик Олег. Он курил у рампы и удивился ей так искренне, что его Людмила вычеркнула первым.
— Кто ещё бывает рано?
— Крылов. Когда машина с молочкой приходит. Говорит, контроль.
Шестая касса стояла ближе остальных к служебному коридору. С места кассира было видно дверь кабинета и металлический ящик, где хранились дубликаты ключей от шкафчиков. Ящик закрывали на общий офисный ключ. У директора был один, у Крылова второй.
Людмила не стала трогать камеру. Она положила в Юлин красный чехол узкую полоску бумаги и защёлкнула шкафчик. На полоске шариковой ручкой провела синюю черту до самого края. Если чехол откроют, вернуть половинки точно друг к другу не получится.
В семь без десяти приехал Крылов. Прошёл к рампе, расписался за молоко, потом свернул не в торговый зал, а к раздевалке. Людмила сидела в тёмной комнате отдыха и слышала, как ключ дважды царапнул замок.
Она могла выйти сразу. Вместо этого подождала.
Крылов вернулся через три минуты. В руке у него ничего не было. На шестой кассе загорелся экран, хотя кассир ещё не пришёл. Потом погасла красная точка на сетевом фильтре камеры.
Людмила включила свет.
Крылов вздрогнул и прикрыл ладонью кассовый ящик.
— Вы чего тут устраиваете?
— Юлину карту верните.
— Вы с ума сошли.
Она не спорила. Позвонила Савельеву и сказала, что ждёт его у шестой кассы. Крылов успел предложить ей поговорить без директора.
— Дочь всё равно нарушила, — сказал он. — Дала карту, оставила код. Подпишете, что она пришла раньше и сама делала возвраты, ущерб я закрою. Ей увольнение, вам никаких разбирательств. Иначе обе поедете объясняться.
— Почему обе?
— Потому что вы сейчас на рабочем месте до смены и полезли в чужой шкафчик.
Он уже говорил увереннее. Видимо, привычная земля вернулась под ноги: у каждого есть нарушение, значит, виноватых можно расставить по удобству.
Савельев вошёл вместе с безопасником. При них вскрыли шкафчик. Полоска в чехле была разорвана, карты внутри не оказалось. Её нашли у Крылова в кармане пиджака. В кассовом ящике лежали деньги и подготовленный возврат на упаковку детской смеси. Исходный чек снова провели со скидочной картой, оформленной на его жену.
Проверка заняла ещё две недели. Крылова уволили, материалы по возвратам передали дальше. Юлю в хищении не обвинили, но карту она передавала и хранила с нарушением. Савельев предложил ей уйти по соглашению, чтобы не тянуть дисциплинарную историю.
Вечером она собирала вещи у матери и укладывала Мишины футболки в пакеты из супермаркета.
— Могла сказать, что я была в магазине, — произнесла она. — Один раз соврала бы во времени. Крылова всё равно поймали.
— Тогда в журнале осталась бы твоя ложь.
— Зато у меня осталась бы работа.
Юля завязала пакет слишком туго. Людмила не стала помогать. Через час дочь с внуком уехала к подруге. На кухонном столе остался красный чехол от очков, пустой, с надорванной синей полоской внутри.
Людмила положила его в ящик, где хранила гарантийные талоны и запасные батарейки. На следующий день вышла к шести тридцати. У шестой кассы уже меняли замок, и молодой мастер спросил, куда деть старый ключ.
— Никому не отдавайте, — сказала она. — Выбросьте.
