Снятие Матвеева: интеллектуальная собственность как электоральное оружие
14 августа 2026 года Самарский областной суд отменил регистрацию действующего депутата Госдумы от КПРФ Михаила Матвеева, баллотировавшегося по Промышленному одномандатному округу № 163. Иск подала кандидат от «Партии пенсионеров» Анна Саранцева, региональный избирком требования поддержал. Основанием стали претензии к агитационным материалам: использование фотографий, шрифтов Microsoft, логотипа Google, а также отдельные публикации и ссылки. Матвеев заявил о намерении обжаловать решение и ранее называл происходящее «юридическим безумием» [1].
Полная мотивировка решения на 15 августа отсутствует. Поэтому пока важно разделять установленный судом результат и аргументы, которые суд ещё не обнародовал. Мы знаем, что регистрация отменена, но не знаем, как именно суд объяснил это решение. Именно в этом пространстве неопределённости и возникает главный правовой вопрос.
Закон существует, но последствия различны
Пункт 1.1 статьи 56 Федерального закона № 67-ФЗ действительно запрещает предвыборную агитацию, нарушающую законодательство об интеллектуальной собственности. Эта норма не придумана под конкретное дело. Авторские права должны защищаться, и если кандидат незаконно использовал чужое произведение, правообладатель не обязан делать исключение лишь потому, что нарушение произошло в политической агитации.
Сразу оговорюсь: формально Анна Саранцева как зарегистрированный кандидат была вправе обращаться в суд с таким заявлением. Закон предусматривает возможность отмены регистрации за нарушение пункта 1.1 статьи 56. Поэтому речь ниже не о том, что суд вышел за пределы своих полномочий, а о том, как эта норма применяется, насколько соразмерны последствия и чьи интересы в итоге защищаются.
Между гражданско-правовым спором и избирательным последствием существует принципиальная разница. В обычном споре правообладатель требует прекратить использование и возместить убытки. В избирательном процессе последствием становится исключение кандидата из бюллетеня. В первом случае спорят два участника, во втором — меняется волеизъявление избирателей целого округа. Поэтому норма, связывающая нарушение интеллектуальных прав с отменой регистрации, требует особой точности применения.
Фотографии и шрифты: разный уровень ясности
С фотографиями ситуация относительно прозрачна. Можно установить автора, правообладателя, факт использования, условия лицензии. Если кандидат взял чужой снимок без разрешения, это действительно нарушение, которое можно доказать или опровергнуть.
Со шрифтами — иначе. В деле фигурируют Arial и Tahoma. Обычный пользователь не покупает право на букву «А» в конкретном начертании. Он открывает редактор, видит список шрифтов и выбирает тот, который уже установлен в системе. Он не скачивал файл, не распространял его, не встраивал в программный продукт. Если компьютер находится в коллективном пункте доступа, пользователь вообще может не иметь отношения к установке операционной системы. Он просто воспользовался тем, что ему предложила готовая программная среда.
Поэтому центральный вопрос не в том, принадлежит ли Microsoft право на шрифт (это очевидно), а в том, какое именно действие кандидата нарушило конкретное условие лицензии. Использование файла шрифта, его распространение, встраивание в программу и получение печатного результата — юридически разные действия.
Что говорит Microsoft
Официальные материалы Microsoft указывают, что Tahoma поставляется вместе с продуктами Microsoft, включая Windows [2]. В разъяснениях по лицензированию Windows-шрифтов прямо говорится, что при использовании надлежащим образом лицензированного продукта ограничения обычно не распространяются на печатный результат, созданный с использованием поставляемых Windows шрифтов; среди примеров названы книги, логотипы, реклама и другие материалы [3]. В 2026 году на площадке Microsoft также подтверждалось, что Tahoma поставляется с Windows 10 и Windows 11 и доступна в программах Windows [4].
С Arial ситуация сложнее: в материалах Microsoft встречаются оговорки, зависящие от конкретной лицензии продукта и сценария использования. Права на сам шрифт и права на программный продукт нельзя автоматически отождествлять. Поэтому здесь нельзя ограничиться формулой «Arial есть в Windows — значит всё разрешено». Но именно поэтому от суда требуется указать конкретное лицензионное ограничение, которое было нарушено, а не просто констатировать принадлежность шрифта правообладателю.
Где правообладатель?
Microsoft не подавала самостоятельного иска. Отсутствие такого иска само по себе не доказывает отсутствие нарушения: избирательное законодательство имеет собственный механизм, и нарушение может иметь значение для выборов независимо от гражданско-правовых требований правообладателя. Однако это обстоятельство ставит важный вопрос: почему предполагаемое нарушение прав третьего лица становится юридическим оружием в руках другого кандидата?
Конечным результатом в данном случае становится не компенсация Microsoft и не удаление спорного материала, а снятие политического конкурента с выборов. Это смещает оптику: интеллектуальная собственность начинает работать не как институт защиты автора, а как инструмент электоральной борьбы.
Отсутствие потерпевшего и несоразмерность санкции
Если действительно были нарушены права на фотографию, шрифт или логотип, то у этих прав есть конкретный носитель: фотограф, дизайнер, корпорация. Именно он в гражданском обороте вправе заявлять о нарушении, требовать компенсации, давать или не давать разрешение на использование.
В деле Матвеева ни один правообладатель не выступал истцом. Ни Microsoft, ни Google, ни предполагаемый автор фотографии не обратились в суд с требованием защитить свои интересы. Это не означает, что нарушения не было, но это лишает процесс ключевого элемента — потерпевшей стороны. Иск подала не жертва предполагаемого нарушения, а другой кандидат — политический конкурент, который по определению не может знать нюансов лицензионных соглашений и не является носителем нарушенного права.
Формально избирательное законодательство позволяет любому кандидату, избирательному объединению или избирательной комиссии обращаться в суд по поводу нарушений, в том числе связанных с интеллектуальной собственностью. Это сделано для того, чтобы обеспечить чистоту выборов и оперативно пресекать незаконную агитацию. Но такая конструкция создаёт опасный перекос: правообладатель молчит, а санкция применяется. Суд в таком процессе защищает не интересы автора, а формальное правило, причём по инициативе лица, которому до реальной защиты интеллектуальных прав нет дела.
Более того, не установлено с необходимой достоверностью, было ли вообще нарушено чьё-то право на фотографию. Если автор снимка не установлен, если его согласие или несогласие не выяснено, если нет экспертизы, подтверждающей факт использования конкретного объекта, то обвинение в нарушении превращается в предположение. А на основании предположения кандидат лишается права быть избранным.
Теперь о санкции. Даже если допустить, что нарушение имело место, снятие с выборов — это не просто строгая мера. Это лишение пассивного избирательного права — права быть избранным, которое гарантировано Конституцией. Применять такую меру за использование шрифта или неочевидное использование фотографии — всё равно что лишать водительских прав за неправильно заполненный путевой лист.
В гражданском праве за нарушение авторских прав предусмотрена компенсация, размер которой может быть значительным, но не лишает человека политических прав. В избирательном праве аналогичная по сути ситуация становится основанием для исключения из политического процесса. Это вопиющая диспропорция.
Нарушение интеллектуальной собственности — это имущественный деликт. Снятие с выборов — это поражение в политических правах. Соединять первое со вторым автоматически — значит игнорировать принцип соразмерности, который является основой правового государства.
Если законодатель действительно хотел бороться с незаконным использованием чужих произведений в агитации, он мог предусмотреть штрафы, возмещение убытков, запрет на распространение конкретного материала. Но он выбрал максимально жёсткий вариант: исключение кандидата. И теперь этот вариант применяется по жалобе конкурента, без участия правообладателя, без доказанного факта нарушения и без учёта характера нарушения.
Это не защита интеллектуальной собственности. Это использование интеллектуальной собственности как предлога для политической ликвидации.
Возможное злоупотребление правом
Обратим внимание на статус заявителя. Анна Саранцева — кандидат от «Партии пенсионеров». Она не является членом КПРФ, не представляет интересы Microsoft или Google, не имеет отношения к авторству фотографий. Она — прямой политический конкурент Матвеева по одному и тому же округу. Её интерес в деле, судя по всему, не связан с защитой интеллектуальных прав. Её интерес — устранение соперника из избирательного бюллетеня.
Такая ситуация может быть квалифицирована как злоупотребление правом — использование формально предоставленного законом права не для защиты законного интереса, а для достижения иной цели. Статья 10 Гражданского кодекса РФ запрещает подобные действия. Однако для такой квалификации необходимы доказательства, а не предположения. Утверждать, что в действиях Саранцевой точно имело место злоупотребление, мы не можем. Но мы вправе поставить этот вопрос, особенно с учётом тяжести санкции.
Показательно, что Саранцева не только не является правообладателем, но и не представила доказательств того, что правообладатель возражает против использования спорных материалов. Не было ни письма от Microsoft, ни претензии от Google, ни заявления фотографа. В деле фигурируют лишь предположения о возможном нарушении. Получается, что кандидата снимают с выборов на основании того, что некий правообладатель мог бы быть недоволен, но сам он этого не выразил.
Такая конструкция превращает избирательное право в инструмент межпартийной борьбы, где побеждает не тот, кто лучше ведёт кампанию, а тот, у кого сильнее юридическая служба. И это уже не вопрос защиты авторских прав, а вопрос легитимности самих выборов.
Политический контекст: кому выгодно
Иск подала Анна Саранцева, конкурировавшая с Матвеевым в том же округе. В СМИ сообщалось о её связи со структурами, аффилированными с Александром Живайкиным — кандидатом от «Единой России» по тому же округу. Сама по себе такая связь не доказывает политического заказа, и это необходимо подчеркнуть. Но есть факт, не требующий конспирологии: после снятия Матвеева Живайкин получает очевидное политическое преимущество, поскольку один из сильных конкурентов исчезает из бюллетеня. Вопрос «кому это выгодно?» законен, но ответ на него должен быть доказан, а не предположен.
Однако вывод из этого раздела всё же есть, и он не зависит от доказанности сговора. Если правоприменение строится так, что выгоду от снятия кандидата получает его основной оппонент, а сама санкция наступает по формальным основаниям, не подкреплённым участием реального потерпевшего, — доверие к правосудию неизбежно падает. Не нужно доказывать, что Саранцева действовала в интересах Живайкина, чтобы увидеть: система позволила использовать норму об интеллектуальной собственности как электоральное оружие. И если это не заговор, то это ещё хуже — это означает, что такой механизм встроен в саму правовую конструкцию. Версия, что эта кляузница и есть тот самый спойлер - ну дождемся результатов выборов и станет все окончательно ясно
Поэтому политический контекст важен не для разоблачения конкретных лиц, а для демонстрации того, что норма работает как инструмент расчистки поля, независимо от намерений заявителя. И особенно тревожно то, что заявитель — не правообладатель, а просто кандидат от другой партии, которому по определению безразлична защита интеллектуальной собственности, зато крайне важен результат выборов.
Аналогия с малым бизнесом
История выходит за пределы выборов. Предприниматель покупает компьютер с Windows, открывает редактор, видит список шрифтов и делает рекламную листовку или ценник. Должен ли он затем доказывать, что имел право использовать каждый шрифт, уже находившийся в системе? Проводить инвентаризацию лицензий, выяснять правообладателей, условия коммерческого использования, особенности печати? А если документ готовил сотрудник, макет делал дизайнер, файл распечатывался в копировальном центре?
Если защита интеллектуальной собственности будет интерпретироваться максимально расширительно, пользователь готовой цифровой инфраструктуры превращается в специалиста по судебной экспертизе лицензий. Для малого бизнеса это создаёт постоянный юридический риск, несоразмерный реальному нарушению.
Международный контекст
Проблема не уникальна. В США политические кампании получают иски за использование фотографий, музыки и товарных знаков. Дело кампании бывшего конгрессмена Стива Кинга, использовавшей мем «Success Kid», закончилось денежной выплатой правообладателю; Верховный суд в 2025 году отказался пересматривать это решение. Во Франции интеллектуальные права также используются в политических спорах, включая претензии по товарным знакам.
Однако принципиальное отличие — в последствиях. В большинстве юрисдикций речь идёт о компенсации, запрете конкретного материала или споре о товарном знаке. Снятие кандидата с выборов как автоматическое последствие нарушения интеллектуальных прав — мера значительно более тяжёлая, потому что её цену платит не только кандидат, но и избиратели округа, лишающиеся права выбора.
Пропорциональность как главный вопрос
Нельзя ставить в один ряд сознательное присвоение чужого агитационного материала, незаконное использование товарного знака и использование стандартного шрифта, уже установленного на компьютере. Это разные по степени общественной опасности действия, и они не должны механически складываться в одну правовую корзину.
Если кандидат действительно нарушил закон — пусть это будет установлено. Если использовал чужие фотографии без разрешения — пусть отвечает. Если нарушил лицензионные условия — пусть суд объяснит, какие именно и каким действием. Но тогда те же правила должны быть понятны предпринимателю, типографии, дизайнеру, пользователю коллективного пункта доступа — всем, кто открывает Word и видит в списке Arial.
Иначе возникает странная система: программа сама предлагает пользователю инструмент, а государство затем спрашивает, почему он им воспользовался.
Но даже если нарушение доказано, санкция в виде снятия с выборов остаётся несоразмерной. Это не штраф, не предупреждение, не запрет конкретного материала. Это лишение гражданина права быть избранным. Применять такую меру за имущественный деликт — значит игнорировать иерархию правовых ценностей, где политические права стоят выше частных интересов правообладателя.
Политическая ответственность за норму
Отдельного внимания заслуживает не только то, как норма применяется, но и то, откуда она взялась. Пункт 1.1 статьи 56 Федерального закона № 67-ФЗ не был навязан КПРФ извне. Партия, обладающая фракцией в Государственной Думе, имела возможность влиять на текст закона, вносить поправки, голосовать против. Вместо этого норма, позволяющая снимать кандидатов за нарушение интеллектуальной собственности, была принята при участии коммунистов, которые, судя по всему, не видели в ней угрозы для собственных представителей.
Это классическая ошибка системной оппозиции: поддерживать ужесточение правил, полагая, что они будут применяться только к политическим противникам, а не к самой оппозиции. Однако правоприменение не различает партийную принадлежность. Матвеев, избранный от КПРФ и баллотировавшийся вновь, столкнулся ровно с тем механизмом, который его партия не блокировала и не оспаривала.
Здесь нет необходимости искать заговор. Достаточно признать: КПРФ, имея рычаги парламентского влияния, не сделала ничего, чтобы предотвратить превращение авторского права в инструмент электоральной борьбы. Более того, партия не выводила людей на площади, не инициировала общественную кампанию против подобных норм, не требовала их отмены. Она действовала в логике парламентского торга, а теперь пожинает плоды собственной пассивности.
А был ли заговор? Вопрос о бездействии КПРФ
Но вот здесь стоит остановиться и задать вопрос, который обычно избегают: почему партия, имевшая в прошлом опыт массовых акций, не выводит людей на улицы? В 1990-е и 2000-е КПРФ была способна на протестную мобилизацию. Сейчас — молчание.
Возможны два объяснения. Первое: партия настолько интегрировалась в систему, что утратила способность к внепарламентской борьбе. Её руководство привыкло к статусу «системной оппозиции», который даёт места в Думе, региональных заксобраниях, аппаратные должности и доступ к бюджетным ресурсам. В такой логике массовый протест — это риск потерять нажитое, поэтому его избегают.
Второе объяснение более тревожное: существует негласный договор между руководством КПРФ и властью, по которому партия сохраняет формальный статус оппозиции, но не создаёт реальных угроз. В обмен на это режим не трогает партийные структуры и позволяет отдельным представителям КПРФ участвовать в выборах. Однако такая сделка опасна для самой партии: режим постепенно выдавливает неугодных, а руководство вынуждено молчать, иначе потеряет остатки привилегий.
Снятие Матвеева в этом контексте — не только результат правоприменения, но и проверка лояльности. Если партия не протестует, значит, договор работает, и можно продолжать зачистку. Если протестует — договор разрывается, и партия рискует потерять всё. Поэтому вопрос не только к суду, но и к тем, кто принимал закон, и к тем, кто сегодня решает, выходить ли на площадь.
Нужен ли такой договор партии, которую методично лишают политического будущего? Ответ на этот вопрос важнее любых юридических разборов. Потому что если договор существует, то Матвеев — лишь очередная разменная фигура в игре, которую ведут не в суде, а в кабинетах.
Что должно показать решение
После публикации мотивировочной части Самарского областного суда можно будет проверить, насколько обоснованной была отмена регистрации. Если окажется, что кандидата сняли за использование стандартного шрифта, который он не устанавливал, не распространял и не продавал, то вопрос станет предельно простым: мы защищаем интеллектуальную собственность — или научились с её помощью расчищать избирательное поле?
Авторское право — это право. Но выборы — тоже право. И когда одно право становится основанием для фактического ограничения другого, недостаточно сослаться на норму закона. Необходимо объяснить, почему закон устроен именно так и кому в результате становится лучше.
В данном случае ответ, скорее всего, будет неутешительным: лучше становится не правообладателю, не избирателям округа и не правовой системе, а лишь одному из кандидатов, который получил преимущество за счёт устранения конкурента. И если это так, то российское избирательное право получило ещё один инструмент для политических манипуляций, который будет использоваться снова и снова — до тех пор, пока не исчезнет сам смысл выборов.
[1]: https://www.currenttime.tv/amp/matveev-snyat-s-vyborov/33830597.html
[2]: https://learn.microsoft.com/en-us/typography/font-list/tahoma
[3]: https://learn.microsoft.com/en-us/answers/questions/c2c29e21-b26f-48c3-867e-2e3534678fc0/permission-for-commercial-use-of-this-fonts
[4]: https://learn.microsoft.com/en-gb/answers/questions/5818363/can-i-buy-tahoma-font-to-use-on-my-novel