Автор: Илья Титаренко
«Одиссея» Кристофера Нолана четвертую неделю занимает лидирующие позиции в отечественном прокате, несмотря на графу «теневые показы». КиноHunt осилил интерпретацию Гомера и нашел вполне нашего времени случай.
Никакого списка кораблей до середины не было. Над Элладой поднялся Кристофер Нолан, чтобы рассказать современному зрителю мениппею — смесь оригинального текста Гомера, классических режиссерских ходов, ницшеанского понятия «вечного возвращения» и вызвавшего многочисленные споры каста и повествования.
«Яйцо», «флот», «война», «человек», «мысль», «хитрость» — начальный ряд сказителя и автора рецензии для рассказа о царе Итаки.
Случилось, как в том анекдоте: «Одиссею» и «Илиаду» написал не Гомер, а другой древнегреческий старик.
Кто бы еще, кроме Нолана, решил поставить настолько далекий от современного человека текст, показав, что москвичи, что греки не сильно изменились в массе.
Перед премьерой собралось столько слухов и полярных мнений, что почти у каждого простого зрителя возник вопрос: быть или не быть. Елена Прекрасная (Лупита Нионго) была двести раз осуждена еще до просмотра, еще столько же плевков от консервативных пользователей интернета вызвал попсовый актерский ансамбль: Мэтт Дэймон, Том Холланд, Энн Хэтэуэй, Роберт Паттинсон, Шарлиз Терон и многие другие. Осуждали Кристофера Нолана также за фантастический бюджет в 250 миллионов долларов, за сверхдорогую съемку на пленочные IMAX-камеры, но… режиссер повторил судьбу своего главного героя — первопроходцы несут бремя быть осужденными.
Несмотря на желание максимально приблизиться к оригиналу, Нолан не отказался от собственного языка. Потому на проект пригласили Людвига Горанссона, лауреата «Оскара» за музыку. Помимо синтезатора, древнегреческие мотивы создаются лирами, гонгами и реконструированным авлосом — старинным инструментом, напоминающим двойной кларнет.
Нолан не прогадал, пойдя на колоссальный эксперимент: перенести даже в три часа пятнадцать с лишним тысяч стихов гекзаметра. Основополагающий эпос, по Борхесу, и в наше время кажется заранее провальной идеей для экранизации. Многие кинокритики уже окрестили, вспоминая «Дюнкерк» и «Оппенгеймер», ленту «блокбастером года», но вышла вполне крепкая притча о желании вернуться не в старое доброе «долго и счастливо», а к самому себе в момент тотальной войны всех со всеми.
И войну эту главным образом несет в себе сам Одиссей (Мэтт Дэймон). Единственной причиной всех бесчинств, грабежей и суровой древнегреческой жестокости оказывается он сам. Но в экспозиции главный герой раскрывается не сразу, а основная часть путешествия обратно в Итаку показана классическими для Нолана, перетекающими в узоры на ковре Пенелопы флешбэками. Самый не голливудский голливудский герой, в котором отсутствуют присущие книжному Одиссею моложавая хитрость и так называемое «трикстерство». Он — не бродячий философ, а уставший универсальный персонаж, ведь у каждого из нас своя война и свой путь домой, каким бы долгим он ни был.
Одна из главных проблем темпоритма — чрезмерное объяснение сумасшедшего оливье из персонажей. В любом случае у античников кино может вызвать сердечный приступ из-за некоторых изменений, свойственных современному сценарию, той самой американщины. «Fuck off», «дерьмо и моча» из уст полководцев точно не ждешь. Как только фильм перестает быть адаптированным для всей семьи (а это первый час экспозиции), тут же нолановский голос сходится в унисон с гомеровским сюжетом.
Царица Пенелопа (Энн Хэтэуэй) и ее мотивировки не всегда соответствуют логике. Тема многочисленных женихов, ведущих себя скорее как дядя Толя из «Горько» Жоры Крыжовникова, понятна не до конца. Она ждет и снимает с себя ответственность, пока ее сын (совсем не Человек-паук Том Холланд) пытается не нарваться на острие кинжала Антиноя (Роберт Паттинсон) и разузнать хотя бы каплю Эгейского моря информации, добравшись до Спарты.
Рассказ о Троянской войне соединяет флешбэки вернувшегося Менелая (Джон Бернтал) и потерявшего память в объятиях Калипсо (Шарлиз Терон) царя Итаки на острове Огигия. Мотив вечного возвращения, бесконечности времени по Ницше, решен через попытку вспомнить сильнейшую травму. Одиссей захотел сравняться с богами и подумал, будто человек все решает на земле. Поэтому в помощь ему дается коллективное бессознательное — богиня Афина (Зендея).
В самом конце станет понятно: казнь невинной девочки во время захвата Трои открыла в главном герое вечное ощущение шока, а монтажная склейка с обезглавленной статуей Афины сработала как вечное чувство вины за многочисленные потери. Масштаб съемок будто не может определиться: либо это масштабное полотно с пафосными крупными и общими планами, либо ручная камера Хойте ван Хойтемы.
Вечно терзает совесть Одиссея встреча с Синоном (Эллиот Пейдж). Хрупкий, хилый солдат не желал умирать. Ему так приказало время и диктат силы. Этот хрупкий древнегреческий Иван Денисович остается охранять Троянского коня, больше напоминающего по рельефности детскую конфетку «Детский сувенир». Тут не откажешь в условности: конечно, уставшие греки были еще и мастерами на все руки — стругать почти с биологической точностью. Синона прибивают стрелой к коню, пока внутри сидят воины и сам Одиссей, однако они еще встретятся. Кровь не покинет героя до самого конца.
Заблудившись, нужно отправиться не просто в начало, а в начало и конец одновременно — лимб, Аид. А место убийства Синона, между сушей и водой — песок, неплохо соединяется с миром мертвых.
«Я погиб ради твоей лжи», — говорит Синон, подсвечивая старинную трагедию маленького человека. Мертвые собираются оплакивать живых — звучит уже не как дурное предзнаменование, а как вполне существующий нарратив. Одиссей из-за своей гордости и чрезмерного чувства ответственности доводит возвращение до бесконечной шутки, резни полукартонных персонажей, которых вы не вспомните через десять минут. Выделяется среди всей команды Еврилох — очень хорошая работа Химеша Пателя. Не правая рука, а скорее внутренний голос сомнения. За их конфликтом интересно наблюдать, пусть ему и брошена всего пара слов. Караван обязан идти, но кончается все так, как и возвестил предсказатель.
Жанр здесь меняется от роуд-муви и эпика — и точно не пеплума, не рассказа в эллинских декорациях, — к хоррору. Все взаимодействие Одиссея с мистическими существами находится на грани ужаса, и Нолан при изображении того же Циклопа использует кукольную технику, из-за чего не совсем логичная сцена тыканья копьем в глаз выглядит максимально пугающе.
То же самое происходит и в диалоге с Киркой (в русском дубляже почему-то Цирцея по латинской традиции).
Саманта Мортон кажется непривычной для подобного образа, но ее актерская игра и взаимодействие с Дэймоном выше всяких похвал. Сцена «превращения» воинов в свиней становится чуть ли не кружком ручной лепки, но выглядит упоительно. Чем-то даже напомнило традиции намеренного, уродливого ужаса в гриме из «Ведьм» и «Фокуса-покуса».
Феминистическая повестка проявляется и в раздвоении актрисы Лупиты Нионго на Елену и Клитемнестру. Последняя убила мужа, а царица Трои потеряла красоту — или, возможно, ее никогда и не было: лицо пересекает шрам, не то врожденный, не то оставшийся после удара.
Жизнь в забытьи — основная беда нолановского Одиссея, и настойка лотоса от Калипсо становится лишь поводом, логичным объяснением со стороны богов. По пути герой забывает, зачем ему возвращаться, и теряет человечность на войне. Остается только пустота. Он живет в ней до тех пор, пока не побеждает жажда вернуться к самому себе, вырваться из стереотипа оскотинивания в боях.
И, кажется, именно поэтому мертвому Агамемнону интересны лишь две вещи: отомстил ли сын за его смерть и идет ли еще война.
Мы побеждаем?
Война не заканчивается с прекращением выстрелов и убийств. Нолан раскрывает многолетнее самоотречение — до, во время и после войны, доводя саму идею уничтожать себе подобного до абсурда. Вообще герои Нолана, в отличие от доживающих свой бронзовый век греков, очень даже по-современному рефлексируют.
Не из желания замаскироваться, а из стремления узнать отношение к себе Одиссей принимает облик нищего и как вечное клеймо берет на себя имя погибшего Синона.
Идея любви и всепрощения реализована скорее через собаку, выброшенную в грязь. Аргус узнает хозяина и испускает дух, в последний раз вильнув хвостом.
Последнее испытание с луком растянуто, и динамика боя с женихами как будто должна показать восстановленную связь Одиссея с семьей, его торжественное возвращение и воцарение. Но этого не происходит. И не только из-за слишком быстрого и схематичного мочилова.
Герой никому ничего не простил. Он просто оставил это в прошлом. Он вернулся прежде всего к самому себе.
До конца так и не ясно, выжил ли царь Итаки. Да это и не так уж важно.
Неровности фильма покрываются моралью и, кажется, главным высказыванием в творчестве Кристофера Нолана: мы забыли, кто мы такие, и от скрежета на сердце погрузились в самообман, насилие и разврат, но жизнь надо осваивать, а не преодолевать. В этом свет.
Мы все оставили что-то на этой безумной войне.
И так и не вернулись.
Но к собственной душе идти километры по беспробудной тьме придется.
Прошлая цивилизация разрушается, потому что люди не могут простить: они одинаково запятнали себя сломом старого порядка. И мы достаточно пожили среди его руин, как сказала Пенелопа.
Ошибки прошлого не забудутся, но все так же превратятся в песни — в назидание потомкам.
Случится ли это и с нами?
Если вообще останется хотя бы камень на камне…