«Я человек театральный, пробую и вас ввести в свою игру… Может быть, нам и удастся представить себе время, которое прошло задолго до вашего рождения…» Такими словами обращается к нам народный артист СССР Борис Чирков, и мы как будто видим его добрую улыбку. Он был почти ровесником XX века, появившись на свет 13 августа 1901 года. Мать будущего актёра, Ольга Игнатьевна, гостила в селе Лозовая-Павловка Екатеринославской губернии (ныне город Брянка Луганской области) и там родила сына. Вскоре после этого знаменательного события они возвратились домой, в город Нолинск Вятской губернии.
Детство, юность
В семилетнем возрасте Боря пошёл учиться в местную школу второй ступени. В старших классах отец вдруг стал привлекать его к театральной самодеятельности. Сам Пётр Чирков давно играл в постановках местного Общества любителей драматического искусства, вот и решил приобщить к этому делу сына. Поначалу юный Боря работал в будке суфлёра, но затем ему стали доверять и небольшие эпизодические роли.
«Когда у себя дома, в Нолинске, я часто и с удовольствием играл в любительских спектаклях, то никогда и в мыслях у меня не было, что смогу стать настоящим, профессиональным актёром. Для этого надо было иметь и подлинный талант, и выразительную внешность, и много ещё всяческих свойств и достоинств, которым у меня и взяться-то было неоткуда…»
(Здесь и далее — фрагменты из автобиографической книги Бориса Чиркова «Азорские острова»).
В конце октября 1917 года в Нолинск пришла весть об аресте Временного правительства и победе революции. Потом появились газеты. Они известили о решениях II съезда Советов, первых декретах Советской власти.
Порядок устанавливался не сразу. Не сразу прекратились споры и крики на базарной площади Нолинска, проходили беспокойные крестьянские «съезды».
Счастливое мальчишеское любопытство приводило на эти собрания Борю Чиркова, увиденные им образы отлёживались в памяти целые годы, но в нужное время воспоминания о них помогали немало и в кино, и в театре, когда актёру доводилось изображать российских мужиков 1917 года.
«Конечно же, перемены, которые принёс Октябрь семнадцатого года в нолинскую жизнь, по-разному сказались на людях. Одни отошли в сторону, другие вышли на Главную улицу времени. Кружок любителей театра окреп и расширил свою деятельность. У него теперь появился опекун и покровитель — отдел народного образования. На фасаде дома, где размещалось общество трезвости, теперь висело кумачовое полотнище, на коем большими белыми буквами было начертано — Народный дом. Оживлённее заработала библиотека, усердно приходили любопытствующие на лекции и собрания, но среди всех мероприятий на первое место вышли спектакли кружка любителей. На представление новой пьесы попасть было трудно, так как прежний состав зрителей не только изменился, но и сильно увеличился. Посмотреть, что это такое — спектакль, стали приходить не только обитатели окраинных улиц города, но и даже жители слободки».
Весной 1919 года, окончив школу, Борис Чирков стал ждать повестки в армию, однако судьба оказалась к нему более благосклонна. Вместе с двенадцатью другими выпускниками школы он был отправлен на срочные педагогические курсы в родном Нолинске. К сентябрю учёба закончилась, и выпускники приступили к работе в школах. Той же осенью Чирков и несколько его товарищей решили создать при Народном доме театральную студию. Первым спектаклем новорождённой студии, получившей затем название Нолинский культурно-просветительный отряд, стала «Недоросль» Фонвизина.
В Петроград!..
Осенью 1921 года Борис Чирков с несколькими товарищами решил отправиться на учёбу в Петроград. «Отряд моих однокашников собрался ехать учиться в Петроград. Ну и я с ними — и за компанию, и по собственному влечению. Жизнь-то впереди большая — неужто всю её провести в Нолинске?.. Потолковали мы между собою, решили — идти в инженеры. Никаких особых дарований за нами не числилось, а профессия солидная, уважаемая. Головы на плечах — с учением справимся. Да и родственники хором твердили: «Только в инженеры. Крепко на ногах стоять будешь!..»
Один из друзей спросил Бориса о театре, но тот ответил, что для театра нужен настоящий талант, а не домашние способности. Мол, то, что годится в провинции, большому городу не нужно.
Шесть суток нолинские ребята ехали до «колыбели революции» и все вместе поступили в политехнический институт. Однако после нескольких месяцев обучения Борис Чирков внезапно понял, что точные науки совершенно не его стезя. Надо было определяться с выбором другой профессии. Но какой? И тут на помощь пришли его друзья. Сам он так вспоминал об этом: «Мою участь решили Серёжка Кадесников и Алёшка Зонов, сами, безо всякого моего участия. Через некоторое время они мне объявили, что мне предстоит экзамен в только что учреждённый Институт сценических искусств. (ИСИ)... Я старательно повторял отрывок из «Мёртвых душ», учил басни Крылова и с упоением декламировал зачитанное, истрепанное по концертам и любительским выступлениям весьма драматическое стихотворение Мережковского «Сакья Муни» ...»
Несмотря на страх перед экзаменами, Борис всё-таки сумел собраться и достойно выступить перед экзаменаторами. И его приняли, несмотря на то, что конкурс в это заведение был огромный. «Значит, что-то я всё-таки умею», — радостно подумал про себя Чирков.
Стипендию он начал получать только на третьем курсе и поэтому по ночам работал грузчиком в порту: был молод, полон сил и никогда не унывал.
В студенческих постановках Чирков чаще всего выступал в роли комического героя. Вместе с двумя своими сокурсниками — Черкасовым и Березиным — Борис создал прекрасный комедийный номер под названием «Пат, Паташон и Чарли Чаплин».
Ленинградский ТЮЗ
В 1926 году учёба в ИСИ для Бориса Чиркова завершилась, и он был принят в ленинградский Театр юного зрителя, бывший в то время одним из самых популярных в городе. Руководил им Александр Брянцев. Актёры смело вовлекали в игру весь зал, и юные зрители были от этого просто в восторге.
«У людей моего поколения кончилось детство, годы учения, началась молодость. Мы вышли в жизнь, собираясь перекроить её по-своему, одним духом построить тот счастливый порядок, о котором человечество мечтало веками. Точка опоры, которую искал Архимед, чтобы повернуть землю, была найдена в Октябре семнадцатого года. Теперь можно было поворачивать земной шар… И повернули. Если не всю планету, то течение и строй жизни нашего народа. Менялась она, конечно, повсюду — и в деревне, и в городе, и в захолустье, и в центре. Но всё-таки Москва и Петроград были средоточием этих перемен, и потому, как только перестали стрелять пушки на фронтах, потянулись в эти города вереницы будущих открывателей, реформаторов, обновителей науки, литературы, искусства. В солдатских шинелях, с вещевыми мешками за спиной, в потёртых пальтишках, с корзинками в руках съезжались молодые пророки новых театра, музыки, живописи из Сибири, с Кавказа, с севера и с юга России».
На сцене ТЮЗа Чирков был одним из ведущих актёров и играл в спектаклях: «Дон Кихот» (Санчо Панса), «Тиль» (роль Тиля Уленшпигеля), «Конёк-Горбунок» (Иван-дурак) и др. Как он сам вспоминал позднее: «Я, например, иногда испытываю удовольствие, когда узнаю, что какие-то школьницы хотят получить мою фотографию. Боюсь, что это может перейти в самодовольство, хотя для этого нет оснований, так как тут замешана прежде всего сама роль, которую мои зрители не отделяют от моего исполнения, а во-вторых, трико и испанские сапоги, в-третьих, то, что я неплохо прыгаю, дерусь на рапирах. По роли мне приходится много драться, прыгать, лазить…»
«Начинается кино…»
В 1928 году в жизнь Бориса Чиркова впервые вошёл кинематограф. Режиссёр Г. Кроль пригласил его на маленькую роль в своём фильме «Родной брат». Снимался Борис с удовольствием, однако, когда впервые увидел себя на экране, чуть не умер со стыда. Таким невзрачным и неуклюжим он себе показался. Не досмотрев картину до конца, он пулей выскочил из кинозала, решив больше никогда в кино не сниматься.
Но в том же году Чирков снова вышел на съёмочную площадку и сыграл небольшую роль в ленте «Луна слева». А осенью 1930 года Борис снялся в фильме «Одна» — правда, зрители актёра почти не видели (он разговаривал в телефонной будке), только слышали его голос. Однако встреча с режиссёрами этой киноленты Григорием Козинцевым и Леонидом Траубергом стала судьбоносной.
В своей книге «Глубокий экран» Г. Козинцев описал первые впечатления от встречи с актёром: «Вовсе не было обязательным, чтобы в «Одной» на крохотный эпизод (болтливый парень, занявший телефон-автомат) ассистент привёл именно этого артиста Театра юного зрителя. Ничего примечательного не было в роли: человек нудно пересказал, пока дожидалась телефона наша героиня, что он ел на обед. И нельзя сказать, чтобы молодой исполнитель проявил какое-то особенное мастерство или блеснул талантом. Не было этого. Но он сам, невысокого роста, не очень складный, с носом картошкой, с ногами не такими уж прямыми, с каким-то дефектом речи (не то простецкий акцент, не то бубнит под нос), — ничуть, буквально ни одной чертой не похожий на актёра, показался на редкость славным... Заключался в нём особенный, драгоценный дар: удивительная, чудо какая задушевность».
В январе 1934 года Чирков получил две телеграммы: от Козинцева и Трауберга о том, что он будет сниматься в их фильме «Юность большевика», и от братьев Васильевых, что он утверждён на одну из ролей в фильме «Чапаев». Сначала Борис Чирков снялся в небольшом эпизоде у братьев Васильевых. Он сыграл старика крестьянина, который жаловался Чапаеву: «Белые пришли — грабют, красные пришли — тоже грабют, куда бедному крестьянину податься?». После этого он пришёл на съёмочную площадку, где снимался фильм «Юность большевика», в прокате — «Юность Максима». Главную роль в фильме должен был играть Эраст Гарин, в расчёте на которого и писался сценарий. Но на первой же репетиции режиссёры поняли: Максима должен играть только Борис Чирков.
«Слушай, рабочий…»
Картина «Юность Максима» стала первым фильмом трилогии о пробуждении в простом петроградском рабочем парне большевика, революционера и государственного деятеля; фильмом о радости жизни, дружбе, солидарности, любви, самоотверженности и мечте. Действие киноленты начинается в 1910 году. Максим, заводской юноша с Нарвской заставы, веселится, поёт песни и попадает в разные переделки. Но после гибели товарища всерьёз связывается с революционерами-подпольщиками. Помогает учительнице Наташе распространять листовки, проходит через тюрьму и становится борцом за права рабочих.
Фильм «Юность Максима» был завершён осенью 1934 года. В декабре его посмотрели руководители страны и редакция газеты «Правда», которым фильм понравился. До нас дошёл отзыв о киноленте Иосифа Виссарионовича Сталина: «Хорошая картина. Смотрю уже третий раз и открываю в ней всё новые и новые черты. Тема её страшно трудная, ведь всё в ней строится не на подъёме движения, ибо показываются годы реакции, не на кульминации революции, а на буднях революционной подпольной борьбы в эпоху самой мрачной реакции. Художники, взявшиеся за эту постановку, действительно пошли на труднейшее дело и с ним хорошо справились».
Картина «Юность Максима» вышла на экраны советских кинотеатров в январе 1935 года и получила оглушительный успех. Сохранились свидетельства, что только в Ленинграде за первые две недели проката её посмотрело около полумиллиона человек (и это при том, что всего в городе на Неве тогда проживало меньше трёх миллионов). Актёр Чирков стал всесоюзно знаменит, и иначе, как Максим, его уже не называли. В январе 1935 года Борису Чиркову было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР.
Борис Петрович стал с нетерпением ждать новую роль в продолжении истории о Максиме. Такое предложение он получил летом 1936 года. Съёмки картины проходили в Одессе. В 1937 году фильм «Возвращение Максима» вышел на экраны СССР и собрал на своих просмотрах небывалые аншлаги. Действие картины разворачивается накануне Первой мировой войны. Максим становится опытным и авторитетным подпольщиком. Он возвращается в столицу, ведёт партийную работу, сплачивая рабочих завода для борьбы с царским режимом и капиталистами. В это же время он строит крепкие отношения с подпольщицей Наташей.
Летом 1938 года Г. Козинцев и Л. Трауберг приступили к работе над третьим фильмом о Максиме — «Выборгская сторона». Время событий — 1917 год. Максим теперь — большевистский комиссар. Ему поручили трудную задачу: взять под контроль Государственный банк и заставить бывших царских служащих подчиниться новой власти. Несмотря на отсутствие знаний в финансах, он успешно справляется с задачей и защищает революцию от врагов.
Одновременно со съёмками в «Выборгской стороне» Борис Чирков был занят ещё в двух картинах: в фильме Михаила Доллера «Минин и Пожарский» и у Сергея Герасимова в фильме «Учитель». В 1941 году этот фильм будет удостоен Сталинской премии.
«Трилогия о Максиме представляла собой новую жанровую форму в киноискусстве. Все три части вместе составляли большой социальный кинороман, где огромное место заняли события эпохи, судьбы многих и многих людей, раскрывшихся в многолинейном сюжете, где партия выступала как авангард народа. … Главное место в трилогии занимает большевистская партия и рабочий класс. А душой её … является образ Максима. … Максим — плоть от плоти русского рабочего класса. Его жизненный путь от простого парня до крупного государственного деятеля типичен для целого поколения революционеров-подпольщиков. Судьба Максима сливается с историей большевистской партии. … он олицетворяет совесть народа, его моральную силу. В этом смысле он стоит рядом с Павлом Власовым, Чапаевым, Фурмановым, Шаховым, Щорсом», — навсегда осталось записано в «Краткой истории советского кино».
Песня Максима
Романс «Крутится, вертится шар голубой» был сочинён в середине ХIХ века и его хорошо знал Михаил Глинка.
В рассказе «Слон и Моська» Александра Грина, написанном в 1906 году, романс характеризуется не с лучшей стороны: «Через два часа солдаты, разбитые и усталые, шли к палаткам. В воздухе неслась бессмысленная, трактирно-солдатская песня: «Крутится, вертится шар голубой, / Крутится, вертится над головой, / Крутится, вертится, хочет упасть…».
В «Юности Максима» эту песню исполнил сам Борис Чирков, и она зазвучала совершенно по-новому.
«Пришёл день, когда мы поняли, что обделили Максима — не дали ему песню, — вспоминал актёр. — Были у него лиричность, жизнелюбие, юмор, а песни не хватало. Песни, которая помогла бы ему жить, в которой выливалось бы его настроение, в которой задумывался бы он над своей судьбою…»
По словам Чиркова, во время одной из репетиций ему вспомнилась песня, которую он несколько раз слышал: «И от неожиданности я заголосил, даже сам как следует не понимая, слова какой-то песенки, слышанной мною не раз, но уже давным-давно позабытой».
Режиссёрам Г. Козинцеву и Л. Траубергу «Шар голубой» настолько понравился, что они сделали эту песню центральной. А музыку к знаменитой советской кинотрилогии о Максиме написал выдающийся советский композитор Дмитрий Шостакович.
«Максим стал обгонять меня»
Борис Чирков получал сотни писем с лаконичными адресами: «Москва — Максиму», «Ленинград. Максиму».
«Об отношении со своим самым знаменитым героем Чирков рассказал в седьмом номере газеты «Молодой коммунист» за 1965 год: «Никто из моих героев не повлиял на меня так сильно и так глубоко, как питерский парень Максим. Работали мы с ним рядом и растили друг друга шесть лет, пока оформлялась его биография на экране, пока создавались один за другим фильмы «Юность Максима», «Возвращение Максима», «Выборгская сторона». (...). Сначала я, актёр, пожалуй, даже с некоторой снисходительностью относился к образу человека, которого мне пришлось изображать. Он отставал от меня по всем статьям — я был грамотнее, старше его годами и жизненным опытом, более развит, сознательнее его относился к окружающему миру, точнее знал, к чему стремлюсь в жизни. Но так было только первое время. Дальше Максим стал быстро обгонять меня. Он рос, умнел, созревал как человек, закалялся как революционер. Он становился сильнее, отважнее, целеустремлённее. Его идеалы переросли мои мечты, его поведение было образцом мужества, настойчивости, преданности великому делу... Я тянулся за ним в моём воображении, но далеко-далеко отставал от него в реальной жизни. Из ученика Максим стал моим учителем. Я уже не примерял его поступки к моим, а сам теперь глядел на него как на моего наставника. (...)
Расстались мы с Максимом. Кончилась наша совместная работа. Но его совесть, широта его взглядов, отношение к людям и к жизни как бы приросли ко мне. Психология Максима, в которую я когда-то во время съёмок старался проникнуть и которую я пытался как можно правдивее и точнее показать зрителям, стала так близка и понятна, так привычна мне, что волей-неволей я начал по-иному глядеть на мир.
Не подумайте, что я хочу вас уверить, будто бы стал вторым Максимом. Нет, конечно. Для этого у меня недоставало ни решительности, ни цельности характера, ни одержимости, ни мужества, ни настойчивости. Не хватало, прямо говоря, талантливости моего героя.
Но уж и прежним-то человеком я тоже не остался. Я вышел из того маленького, замкнутого круга моих интересов и переживаний, который до сих пор меня вполне устраивал. Я яснее стал видеть, что живём мы на земле не поодиночке, а семьёй, коллективом, обществом. Максим показал мне, что моя личная судьба зависит от судьбы народа, неотделима от неё».
«Возвращение Максима на экран — это процесс вечный. Такие герои не умирают. И они не просто живут, а действуют вместе с нашей эпохой, складывая и творя живую историю жизни и искусства. Умный, сметливый, ловкий в любом деле, плоть от плоти своего рабочего класса, Максим — это и живой русский характер, и обобщённый тип героя своего времени, олицетворение силы и воли своего народа, лучших сил революции, Советского государства. Жизненность образа этого народного героя, далеко перешагнувшего своё время, — несомненное свидетельство величайшей силы искусства социалистического реализма», — написала в 1966 году в «Спутнике кинозрителя» советский кинокритик Ирина Кокорева. Поэтому заявления современных буржуазных СМИ о том, что сегодня киноведческая оценка трилогии о Максиме существенно изменилась, абсолютно не состоятельны.
А тогда, в конце 1930-х, Борис Чирков вместе с актёром Михаилом Жаровым отправился в свою первую заграничную поездку в Польшу. Причём поехали они туда на автомобиле. А когда добрались, то очень удивились, что Максима знают и там. Им рассказывали, что на трилогию о Максиме очередь выстраивалась с 12 часов дня, хотя сеансы начинались вечером.
«Вставай, страна огромная!..»
Во время Великой Отечественной войны, как и тысячи других артистов театра, кино, эстрады, Борис Чирков выступал на концертах и встречах с бойцами, уходящими на фронт. Когда на «Мосфильме» приступили к выпуску посвящённых войне «Боевых киносборников», состоящих из нескольких коротких игровых новелл, то первый такой сборник открывал Максим. После последних кадров из «Выборгской стороны», когда Максим уходил на Гражданскую войну, вместо того чтобы сказать известное всем «До свиданья!», Максим обращался к зрителям — к тем, кто уходил воевать с фашистами, и звал их на борьбу.
За четыре месяца до начала войны Б. Чиркову позвонил из Киева режиссёр Леонид Луков и предложил сыграть в его новом фильме «Александр Пархоменко» роль... атамана Махно. «Вот уж чего я не ждал, так не ждал. Вот оно, исполнение желаний! — обрадовался Чирков. — Я даже не стал спрашивать — как это могло ему прийти в голову. Я понял главное, что этот режиссёр считает меня актёром, что он готов вместе со мною провести опыт рискованный, но для меня увлекательный, а может, интересный и для зрителей… Мало кто верил, что я справлюсь с этой ролью. Многие считали, что я могу изображать только положительные стороны человеческой натуры... Но я принялся за работу. Стал читать книжки по истории Гражданской войны, мемуары участников сражения с махновцами. Читал рассказы Бабеля, стихи Багрицкого. Говорил с людьми, которые видели живого Махно…»
Судьба у этого фильма была нелёгкая: когда отсняли большую часть материала, началась Великая Отечественная война. Зимние съёмки перенесли в Новосибирск, летние эпизоды снимали на Западной Украине. Б. Чирков смог ненадолго вернуться в Москву.
В октябре, когда фашисты подошли к столице, было принято решение эвакуировать в числе других организаций и «Мосфильм». Борис Чирков хотел остаться в столице, но ему это сделать не позволили. 16 октября 1941 года актёр покинул Москву на своём автомобиле: «Машина перегружена. Еду по шоссе Энтузиастов. Люди идут на работу. Застава. Нас обгоняют «ЗИСы». Разбомбленный мост. Еле объехал». Доехав до Горького, Борис Петрович пересел в поезд и вскоре прибыл в Ташкент, где потом снимался в фильмах: «Антоша Рыбкин», «Фронт» (1943), «Кутузов» (1944), «Иван Никулин русский матрос» (1945). В победном 1945 году Борис Чирков вступил в ряды ВКП(б).
«Ты плыви, наша лодка…»
После Победы СССР над гитлеровской Германией Борис Чирков снова много работал в театре. Он играл в Москве в Театре-студии киноактёра, в Театре имени А.С. Пушкина и Театре имени Н.В. Гоголя. Им были сыграны удивительно разные роли, характеры и люди. Он сыграл Миколу Задорожного в спектакле «Украденное счастье» Ивана Франко, Лебедева в «Иванове» Антона Чехова, Кузовкина в «Нахлебнике» Ивана Тургенева.
В 1954 году Чирков снялся в комедии Михаила Калатозова «Верные друзья». Три товарища, сыгранные Василием Меркурьевым, Александром Борисовым и Борисом Чирковым, вспомнив былую мальчишескую дружбу, проводили свой отпуск на реке. В фильме были комические эпизоды на плоту, звучала лирическая песня «Ты плыви, наша лодка, плыви…», случались ссоры и любовь. Чирков играл роль хирурга Чижова и наполнил этот образ душевностью, превратив хирурга в лукавого, наивного и мудрого простака.
«Вот эта девушка, что я влюблён!»
Через четыре года после окончания войны, на дне рождения Николая Крючкова, Борис Чирков познакомился с молодой актрисой, дочерью проректора ВГИКа Людмилой Геникой. «Звонок возвестил о приходе нового гостя, — вспоминала потом Людмила Юрьевна. — Он наполнил бокал, приподнял его, вероятно, хотел сказать какие-то поздравительные слова, но всё кругом шумело, веселилось. Он улыбнулся, осмотрелся по сторонам, наткнулся на мой заинтересованный взгляд и, лукаво улыбнувшись, сказал: «Ну, тогда ваше здоровье!» Так мы познакомились. И вот тогда я сразу поразилась его глазам. Они были удивительные огромные, внимательные, ласковые, умные... Внутри них зажигались лукавые огоньки, и сразу же Борис Петрович становился похож на мальчишку…» Чирков пошёл её провожать. Прошло несколько свиданий, и они уже не разлучались. Борису Чиркову было 48 лет, когда родилась его единственная дочь, которую он назвал в честь любимой жены Людмилой. Девочка выросла в дружной семье и тоже стала актрисой. Её родители прожили вместе 34 года и поссорились только раз — из-за творчества Цветаевой. Борис Чирков оказался великолепным мужем и отцом.
Из воспоминания Людмилы Геники-Чирковой: «В маленькой передней, прямо против входа, висит чеканка. На ней изображён русский воин, витязь. Внимательные глаза на красивом, обрамлённом бородой лице смотрят прямо на вас, а в руках чаша, на которой написано: «Во славу русского искусства. Борису Чиркову» — и автограф автора. 27 мая 1982 года эту чеканку после спектакля «Птички», где Борис Петрович играл главную роль, ему вручил Юрий Машин, который был тогда директором завода «Хроматрон». Он рассказал, с какой любовью делал эту чеканку её автор, неизлечимо больной рабочий завода, воспринимавший Бориса Петровича как витязя и богатыря искусства. Чирков был очень растроган подарком и на следующий день, утром, вооружившись инструментом, стал искать место, куда бы его повесить. И нашёл. Светлый лик витязя должен был встречать входящих в дом. Повесив чеканку, он стал собираться в Кремль, где должно было состояться вручение Ленинских премий. Происходило это 28 мая, в 14.30. Выходя из квартиры, Борис Петрович оглянулся на витязя и сказал: «Хорошо будет встречать!» Но витязь его не встретил. Борис Петрович в дом больше не вернулся. Он умер в реанимационной машине, которая увезла его из Свердловского зала Кремля, где ему стало плохо». Советский актёр театра и кино, педагог, певец, Герой Социалистического Труда (1975), народный артист СССР (1950), лауреат четырёх Сталинских премий (1941, 1947, 1949, 1952) и Государственной премии РСФСР имени К.С. Станиславского (1979), кавалер трёх орденов Ленина (1938, 1967, 1975) Борис Петрович Чирков похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище.
«Пожалуй, ни один деятель искусства не выслушивает такого бурного проявления чувств своих поклонников, как актёр, — считал Чирков. — Никого, как актёра, не окружают такой пылкой любовью и восхищением, никого так восторженно не благодарят за его творчество... Но и ни к кому так быстро не охладевают, никого так быстро не забывают, как актёра, оставившего сцену и покинувшего экран». Жизнь показала, что самого Бориса Чиркова забвение не коснулось — юность его рабочего-большевика Максима продолжается.
Любовь ЯРМОШ.