В своей книге филолог Георгий Минералов рассматривает четыре мифологические любовные истории — Амура и Психеи, Орфея и Эвридики, Персея и Андромеды, Пигмалиона и Галатеи. Цель автора — «помочь читателю увидеть красоту образов и перипетий, созданных авторами в различных эпохах и культурах на основе одних и тех же античных сюжетов» и понять, какие новые смыслы могут обнаружиться в давно известном материале с изменением общественной и духовной ситуации, под влиянием факторов как художественных, так и социальных. Насколько ему это удалось, выясняла критик Лидия Маслова, специально для «Известий».
Георгий Минералов
«Божественные пары в мифах, литературе и искусстве»
М.: КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026. — 272 с.
Процесс адаптации старинных сюжетов к тенденциям окружающей реальности подчиняется, по мнению Минералова, некому общему закону: «Развитие и переосмысление мифов и высказанных в них идей в творчестве писателей, композиторов, живописцев и скульпторов всегда сохраняет логику диалектики. Какие-то авторы стараются отрицать прошлое, иные творчески перерабатывают его, однако у каждого получается добавить и некую новую идею».
Фото: Издательство АЗБУКАКнига «Божественные пары в мифах, литературе и искусстве»
В первой главе — «Амур и Психея», — самой обширной и занимающей примерно треть книги, наиболее занятным выглядит перепев античной истории на язык родных осин в исполнении солидного человека, академика и госслужащего, редактора газеты Императорской академии наук Ипполита Федоровича Богдановича. В свободное время ради собственного удовольствия он написал поэму «Душенька», отталкиваясь не столько от «Золотого осла» Апулея, у которого Амур и Психея встречаются впервые, сколько от более поздней повести французского интерпретатора Жана де Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона». В 1783 году, ободренный отзывами знакомых читателей, Богданович решился отдать «Душеньку» в печать и тем самым обеспечил себе место в истории литературы.
Прекрасно осознавая себя преемником Апулея и Лафонтена, Богданович в то же время привнес в свою «древнюю повесть в вольных стихах» мощный национальный элемент, «приблизил реалии и реальность мира Психеи к русской действительности: Психея (или в более ранних переводах Псиша — на французский манер) стала Душенькой, дракон превратился в Змея Горыныча Чудо-юдо, тут же появился Кощей и Царь-девица». Объясняя, что Богданович переставил акценты в истории Амура и Психеи в соответствии с русским менталитетом, Минералов показывает, как в тексте поэмы логику сюжета начинают ненавязчиво определять мотивы христианской образности, пусть и не называемые открыто.
Хотя в название книги Минералова вынесены «божественные пары», то есть герои, связанные прежде всего любовными отношениями, романтической тематикой Минералов далеко не ограничивается. Пожалуй, ход его мысли (как и мысли художников, музыкантов и поэтов, упомянутых в книге) становится только интереснее, когда удается дистанцироваться от собственно любовной темы и проникнуть в совсем другие сферы.
Например, как удалось это Гавриилу Романовичу Державину, во время войны с Наполеоном 1806–1807 годов написавшему кантату «Персей и Андромеда» с подзаголовком «На победу французов русскими». Разбор этой кантаты содержится на последних страницах книги, в специальном приложении, куда автор, придерживающийся скорее популярной, чем строго академичной манеры, решил поместить дополнительные материалы с особенно «высоким градусом литературоведения».
Филолог уточняет исторический и политический контекст державинской кантаты: произведение посвящено конкретно сражению при Прейсиш-Эйлау, «где не было явных победителей, однако в Петербурге это посчитали победой». Метафорический ряд, выстроенный Державиным в поэтической форме, чрезвычайно нагляден: «Андромеда — это Европа, Персей — русский народ, Зевс — Александр I, а чудовище — Наполеон Бонапарт». Таким образом, актуализируя древний миф, поэт придает ему «семантическую двуплановость», а важная для него идея героизма русского народа заставляет практически забыть об изначально заложенных в мифе любовных смыслах (хотя, если углубиться в державинскую метафорику, было бы небезынтересно порассуждать о перспективах непростой геополитической «любви» между Европой-Андромедой и русским народом-Персеем).
Весьма оригинальное преломление того же сюжета можно наблюдать в подглавке «Персей советского человека», где проливается свет на сравнительно малоизвестную ипостась Корнея Чуковского как популяризатора произведений мировой литературы для советских детей в вольных пересказах. Единственный древнегреческий миф, который решил пересказать Чуковский, — это миф о Персее, который в 1934 году был впервые опубликован в пионерском юмористическом журнале «Ёж» под видом сказки «Храбрый Персей». Рассказывая, как Чуковский облагородил и усовершенствовал образ древнегреческого воина, Минералов отмечает воспитательный потенциал «храброго Персея»: «Молодой читатель видит историю с четко прописанными причинно-следственными связями — Персей становится ролевой моделью для каждого. Не только дитя богов, но любой читатель может быть таким, как он, видеть ценность не в выгоде царствования и власти, а в простой и честной жизни. Где бы он ни оказался, своими действиями, отвагой и самоотдачей он сможет расположить к себе окружающих, а единственное, что важно, — чтобы любящий человек был рядом».
В дополнение к сказке Чуковского вполне уместно оказывается вспомнить и советский мультфильм «Персей» 1973 года, где Персей, являя собой пример для подражания, опять-таки «не может быть коварным, расчетливым и беспринципным», как это нередко свойственно древнегреческим героям, и «проявляет благородство во всём».
Подводя философский итог своим культурологическим изысканиям, Минералов весьма элегантно устраивает персонажам из разных мифов, как он выражается, «общий сбор» вспоминая написанное в 1882 году стихотворение Владимира Соловьева «Три подвига». В нем русский религиозный философ дает с высоты своей мудрости кое-какие полезные наставления и Пигмалиону, и Персею, и Орфею. Вкратце они сводятся к совету не слишком обольщаться, не почивать на романтических лаврах даже после подвигов и не прекращать тот тяжелый упорный труд, которым является любовь: «...Соловьев не был бы философом, если бы не считал, что воплощение своей мечты, создание, «оживление» этой взаимной любви — монументальное достижение, но лишь первый шаг. Два разных человека постоянно ищут баланс, в котором будут делать друг друга лучше, поддерживать и побеждать чудовищ, которые угрожают их счастью. Недаром говорят, что нельзя забывать: после завершения сказки и слов «они жили долго и счастливо» история только начинается».
А исследовательская история Минералова довольно изобретательно заканчивается фундаментальной аналогией между разными персонажами: Психея создает порядок из хаоса, подобно Пигмалиону, использует смекалку, как Персей, и спускается в царство мертвых за красотой, как Орфей, а всех их в итоге спасет «любовь всепрощающая». Более того, как обнадеживает в заключительном патетическом аккорде автор книги, такая любовь вполне может спасти «и всех нас», если, конечно, мы не будем ленивы и легкомысленны: «Но и нам придется потрудиться, главное — помнить идею А.Ф. Лосева, ставшую эпиграфом к данной книге: «Любовь на земле есть подвиг».