В Городище, что стояло на слиянии двух рек, вдова кузнеца Забела жила тихо и незаметно вот уже третий год — с тех пор, как муж её сгинул на переправе, унесённый вешним половодьем вместе с плотом и товаром. Соседи её жалели, но и побаивались: слишком уж бойко она вела дела покойного мужа, слишком ровно держала спину для женщины, которой полагалось бы согнуться под тяжестью горя.
Князь Ростислав, чья дружина стояла в Городище с осени, приметил Забелу ещё в конце зимы — на торгу, где она без страха торговалась с заезжими купцами за железо и уголь, не уступая им ни в цене, ни в остроте языка. Он тогда не подал виду, лишь спросил у тиуна, чья это вдова, и получил ответ, что ничья, вольная, и дел с князем никаких не имевшая.
С той поры пути их стали пересекаться слишком часто для случайности: то Ростислав заезжал к кузнице якобы починить сбрую, то присылал гонца с просьбой откованных стрел для дружины сверх обычного заказа. Забела принимала эти визиты с холодной вежливостью, отпускала товар точно в срок и провожала князя таким взглядом, что тому становилось ясно — его интерес она видит насквозь, и одобрения в её глазах пока нет ни на грош.
Всё изменилось одним осенним вечером, когда Ростислав, отправив дружину вперёд, задержался у кузницы под предлогом позднего заказа, а на деле — чтобы наконец сказать вслух то, что вертелось на языке всю осень. Забела слушала его молча, размешивая угли в горне, и когда он договорил — про то, что готов взять её в терем, дать положение, оградить от пересудов, — она долго не отвечала, глядя на огонь.
— Значит, вдовой я тебе удобнее, чем женой, — сказала она наконец, не поднимая глаз, и в голосе её не было ни обиды, ни кокетства, лишь холодная ясность человека, давно привыкшего считать до конца, прежде чем соглашаться на что-либо. — Ты ведь не руки моей просишь, князь. Ты просишь, чтобы я стала твоей тайной, о которой дружина будет шептаться за спиной, а жена твоя в тереме — плакать по ночам. Мне это без надобности. У меня и своего горя достаточно, чужого не потяну.
Ростислав шагнул ближе, и в неровном свете горна лицо его было уже не лицом князя, привыкшего повелевать, а лицом человека, которому впервые за долгое время сказали «нет» так прямо, что возразить было нечем.
— А если б я пришёл не тайно, а открыто, при всей дружине, и назвал тебя не тайной, а женой? — спросил он тихо.
Забела наконец подняла на него взгляд, и в глазах её впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое — не согласие ещё, но уже и не прежний холод.
— Тогда, — сказала она, — приходи снова, когда решишься. А пока — стрелы твои готовы, забирай и ступай с богом, покуда дружина не хватилась воеводы.
Ростислав ушёл в тот вечер, не получив ответа, которого искал, — но и не услышав того «нет», что окончательно закрыло бы дверь. И всю дорогу до стана он думал не о завтрашнем походе, а о том, хватит ли ему духу вернуться в Городище так, как того потребовала вдова кузнеца — открыто, при всех, без оглядки на то, что скажет терем.