В 1937 году в Британском музее взялись чистить мраморы Парфенона. Работа шла около пятнадцати месяцев, а директор музея узнал о ней в сентябре 1938-го. Чистили медными скребками и абразивом, каким шлифуют камень. Отчистили около шестидесяти процентов резных плит снаружи храма. А заказчик работы хотел простой вещи: чтобы мрамор стал ровно белым.
Звали его Джозеф Дювин. Он торговал искусством и оплачивал музею новую галерею. Он требовал убрать оранжево-коричневую патину и выявить «действительные цвета мрамора». Комиссия написала иначе: «ущерб очевиден, и преувеличить его нельзя». А в газетах 1939 года результат назвали «неестественной белизной». Вот отсюда и стоит начинать разговор про цветную античность. Не с того, что статуи красили: про это написано уже везде. А с того, что белыми их делали руками и за деньги.
Древние сами писали, кто красит статуи
Античность про раскраску знала прекрасно и обсуждала её как ремесло. Платон в «Государстве» ворчит на живописцев, которые делают глаза статуй чёрными. По его мнению, красить их следовало пурпуром: лучшая часть тела заслуживает лучшего цвета. Заметьте, о чём тут спор. Не о том, красить ли статую, а о том, каким цветом. Плиний Старший добавляет: Праксителю больше нравились те его статуи, которых коснулся живописец. Нераскрашенная статуя выглядела для греческого глаза не строгой, а недоделанной.
Один приём, которым краску находят
А как её находят теперь, если краски давно нет? Приёмов много, но понять достаточно один. Свет направляют не на статую, а вдоль её поверхности, под острым углом. Там, где лежала краска, камень был прикрыт и стёрся меньше. Разные пигменты держались по-разному, поэтому поверхность стёрлась неровно. При скользящем свете эта неровность выступает еле заметным рельефом. И рисунок, невидимый в упор, читается весь.
Этим и занялся археолог Винценц Бринкманн в начале 1980-х. Первую выставку цветных копий он собрал в Мюнхене в 2003 году. Лучника с острова Эгина вырыли из земли ещё в 1811-м. Мрамор голый. Но по следам краски на нём нашлись рубашка и штаны в ромбовидной сетке: красный, жёлтый, синий, зелёный. Сверху жёлтая безрукавка со львами и грифонами. На строгую белую древность это не похоже вовсе.
Кто покрасил их в белое
Уверенность в белой античности — не невежество, а вкус конкретной эпохи. И у этого вкуса есть автор. К XVIII веку краска с античных руин выветрилась начисто. Антиквары, впервые их разглядывая, решили, что красота выражена одной формой, а цвета в ней быть не должно. В систему это оформил Иоганн Иоахим Винкельман. Его «История искусства древности» вышла в 1764 году. Требование его звучало так: благородная простота и спокойное величие. А тех, кто заговаривал о раскрашенных греческих статуях, он считал чудаками. Неоклассицизм, начавшийся около 1760 года, разнёс эту установку по всей Европе. И она перестала быть чьим-то мнением, а стала тем, как всё выглядит само собой.
Цвет уходил, пока на него смотрели
Тут есть подробность, от которой мне не по себе. Цвет исчезал не только в древности, но и уже при археологах. В конце XIX века с фронтона Афинского акрополя выкопали фигуру: зелёные глаза, красноватая кожа, синяя борода. За бороду её и прозвали Синебородым. Посмотрите на неё теперь. Борода и волосы стали чёрными, а глаза цвет потеряли совсем. Виноват воздух: он же свёл следы красного в Олимпии.
Так что белизна, которой мы восхищаемся, отчасти сложилась при археологах. А кроме воздуха у неё были помощники вполне человеческие: плательщик и бригадир со скребками. Наказали при этом именно исполнителей: бригадиру расторгли контракт, хранителя отправили на пенсию. Сам Дювин умер в мае 1939-го, через неделю после того, как музей объявил перемену незаметной.
И нынешние краски — тоже вкус эпохи
Так почему история не кончается на выставке? Иберийскую статую, Даму из Эльче, нашли в 1897 году. Тогда на её глазах, губах и платье заметили красный и синий. Сегодня видны лишь слабые следы красного на губах и воротнике. По этим следам сделали три цветные реконструкции: в 1914, 1934 и 2000 году. И каждая следующая вышла ярче предыдущей. Следы были одни и те же — менялось лишь то, какой люди представляли себе античность.
Профессор истории искусства из Бергена формулирует это без пощады. Одноцветный белый исторически неверен, но предлагаемые реконструкции надо считать почти столь же неверными. Иными, кроме догадки, они быть не могут. О цветном саркофаге Александра Македонского она пишет прямо: резкие краски едва ли воздают должное оригиналу. А историк искусства из Сент-Эндрюса назвал ватиканского раскрашенного Августа неделикатным и преувеличенным.
Выходит, на вопрос «какого цвета была античность» честного ответа пока нет. Зато на второй вопрос ответ есть, и он неприятный. Белой её сделали в XVIII веке из любви к простоте. А в 1938-м — медными скребками, из желания угодить плательщику. Кричащей её делают сейчас, по тем же самым следам краски. Каждая эпоха красит древних в свой цвет и каждая уверена, что просто их отмыла.