Татьяна с радостью поехала к дедушке. Собиралась она второпях, но с каким-то особенным, давно забытым чувством легкости. Она была невероятно счастлива, ехала в автобусе и думала о том, с чего начать разговор. Как рассказать деду обо всем, что она скрывала. Но в этот раз страшно ей не было, ведь Лидия Ивановна очень ее поддержала.
Таня вообще была рада, что согласилась пожить у директора. А ведь сначала она боялась, сомневалась, переживала, что директриса окажется цербером в юбке и дома тоже начнет ее муштровать. А теперь рада так, что самой удивительно.
Лидия Ивановна – такая женщина, каких еще поискать. Строгая, да, требовательная, но при этом справедливая, заботливая и какая-то... родная, что ли. Она вообще напоминала Тане чем-то мать – не ту, настоящую, которую она почти не помнила (хотя, мама у Татьяны тоже была хорошая) а ту, которую представляла в своих детских мечтах: сильную, мудрую, надежную, способную и защитить, и приголубить, и дать хороший совет.
Автобус катил по пыльной дороге, за окнами проплывали поля пшеницы, маленькие хутора с белыми мазанками, серебристая лента реки, блеснувшая вдали. И Таня вдруг почувствовала, что она возвращается в свое детство, к своим корням, к тому настоящему, на чем держится вся ее жизнь.
Когда Таня приехала к деду и открыла калитку, Василий Петрович стоял на крыльце. Стоял, уперев руки в бока, насупленный, грозный, как грозовая туча. Долго ругал ее, размахивая руками, поминая и бессовестность, и легкомыслие, и то, что «в гробу он будет в белых тапках, а она и не узнает, потому что не приедет». А потом вдруг замолчал на полуслове, махнул рукой, обнял ее, прижал к себе крепко, по-медвежьи, и поцеловал в макушку.
– Ладно уж, приехала – и слава богу, – проворчал он, и голос его дрогнул. – Пойдем в дом, я там окрошку приготовил. Проголодалась, поди, с дороги-то.
К слову сказать, дедушка был у Татьяны совсем не старый, как она сама привыкла о нем думать. Ему было всего шестьдесят три года – для деревенского, привыкшего к физическому труду человека возраст совсем не преклонный. Спина прямая, руки крепкие, в волосах седина, конечно, но глаза молодые, живые, с хитринкой. А Татьяне – двадцать три. Мама-то ее родила в восемнадцать лет, совсем девчонкой еще, так что и дед у нее, и бабушка, царствие ей небесное, были людьми молодыми, полными сил.
Бабушка умерла два года назад от сердечного приступа и дед с тех пор жил один в большом доме, где когда-то звенели голоса его жены, дочери, внучки, а теперь только ветер гулял по пустым комнатам да сверчок пел за печкой.
В общем, Таня рассказала дедушке все от начала до конца. Сперва мялась, подбирала слова, боялась его гнева – все-таки не каждый день признаешься деду, что целый год прожила с молодым человеком, пусть и в разных комнатах, а он, дед, ничего не знал.
Но потом, увидев его внимательные, встревоженные глаза, решилась и выложила все как на духу: и про Игоря, и про его мамашу Жанну Валерьевну, и про дачу, и про то, как она стирала, убирала, готовила, ждала предложения, которого так и не дождалась. И про то, как Лидия Ивановна ее спасла – вырвала из этого болота, приютила у себя, не взяв ни копейки денег.
Дед слушал молча, хмурил брови, крутил ус. Когда Таня закончила, он долго молчал, а потом стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки.
– Вот же ж! – сказал он с чувством. – Попадись мне этот Игорек – я бы ему уши-то надрал, как в детстве. И мамаше его заодно. Ничего, Танюшка, бог не фраер, он все видит. А эта твоя Лидия Ивановна, выходит, молодец. Спасибо ей, что приютила.
– Она очень хорошая женщина, дедушка, – горячо подхватила Таня. – И еще она приглашала тебя к нам в гости. Приезжай в субботу, а? Я вас познакомлю. Заодно узнаешь где я теперь живу. Она правда хорошая, ты увидишь. Строгая только с виду.
Дед помолчал, почесал затылок, а потом вдруг хитро прищурился:
– А что, приеду. Давно в городе не был. Посмотрю, где ты живешь, с кем ты там. А то вот так – сколько тебя не было, а я ведь даже не знал, где ты обитаешь, чтобы приехать и отругать тебя по-дедовски. Чтобы ты знала, как над дедом издеваться! – Он погрозил ей пальцем, но глаза его смеялись.
– Дедушка, так я ведь не издеваюсь, ну правда! – Таня всплеснула руками. – Работа совсем меня замотала, но я теперь поняла свою ошибку. Приезжай в субботу, я вас познакомлю. Вот увидишь – она очень хорошая.
Дед пообещал, что приедет. И слово свое сдержал.
В субботу Татьяна и Лидия Ивановна с самого утра хлопотали на кухне, как две хозяйки, которые ждут дорогого гостя. Приготовили на обед борщ наваристый, красный, густой, с мозговой косточкой. Курицу в духовке зажарили, такую, что корочка хрустела и блестела, как лакированная. Салаты сделали – оливье и винегрет, как дед любит, – и даже пирог с вишней в сливочной заливке испекли.
Лидия Ивановна надела кремовое, в мелкий цветочек, платье с кружевным воротничком, – сделала укладку и даже, кажется, чуть-чуть подкрасила губы. Хотя Таня ни разу в жизни не видела ее с макияжем. Сама Таня в это время накрывала на стол, достала из серванта праздничные тарелки с золотым ободком и поставила в центр стола вазочку с полевыми цветами, которые накануне нарвала во дворе.
Дедушка приехал ровно в полдень, как и обещал. Приехал на своей любимице - «Ниве», заляпанной грязью по самые окна, но блестевшей начисто вымытыми стеклами. Сразу было видно, что дед Татьяны готовился к визиту, мыл машину.
И приехал он не с пустыми руками, а с гостинцами – щедрыми, деревенскими, от души: привез рыбы вяленой, знаменитой дедовой, которую он сам солил и сушил по какому-то секретному рецепту; привез меда в трехлитровой банке, темного, густого, пахнущего разнотравьем; привез орехов грецких – почти целый мешок, – и картошки мешок, отборной, крупной, розовой. Еле втащил все это на четвертый этаж, но от помощи отказался наотрез – сам, говорит, не барин.
Зашел в квартиру, снял ботинки в прихожей, огляделся. И вдруг замер, увидев Лидию Ивановну, которая вышла его встречать. Замер, выпрямился – и Таня своими глазами увидела, как ее дед из обычного ворчливого старика превращается в статного, галантного мужчину. Плечи расправил, глаза заблестели.
– Василий Петрович, – представился он, протягивая руку, и голос его прозвучал на целую октаву ниже обычного. – Очень приятно. Наслышан о вас от внучки.
– Лидия Ивановна, – ответила директриса, пожимая его широкую, мозолистую ладонь, и на ее щеках проступил легкий румянец. – Взаимно.
Когда они обедали, разговаривали о том о сем – о погоде, об урожае, о деревенской жизни и городских новостях, – Лидия Ивановна очень быстро нашла общий язык с дедушкой Татьяны. Они смеялись над какими-то общими шутками, обсуждали рецепты засолки огурцов. Василий Петрович рассказал как правильно сажать помидоры – рассадой или семенами в грунт. Лидия Ивановна так внимательно слушала, как будто она эти помидоры собирается выращивать на балконе!
А Татьяна сидела, выпучив глаза, и переводила взгляд с одного на другого. На своего деда – никогда таким не видела, честное слово! Сидит прямой как жених на смотринах, плечи расправил, на Лидию Ивановну хитро поглядывает, а сам то ус покрутит, то чашку подвинет, то салфеточку поправит. Даже вилку держит как-то особенно, по-городскому, хотя всю жизнь ел деревянной ложкой из общей миски и не парился.
Когда обед закончился и гости перешли в гостиную пить чай с пирогом, дед и вовсе разошелся – начал рассказывать байки из своей молодости, да так смешно, что Лидия Ивановна хохотала до слез, вытирая глаза кружевным платочком.
А потом дед вдруг заговорил о серьезном – о потерянных родных, о том, как трудно растить детей в одиночку. И тут уж Лидия Ивановна слушала внимательно, кивала, а потом рассказала про свое детство – так, как рассказывала недавно Тане, но более коротко, без подробностей. Дед слушал, хмурился, и глаза его становились печальными и понимающими.
Когда Таня провожала дедушку до машины и они вышли во двор, залитый вечерним золотистым светом. Дед остановился у «Нивы», открыл дверцу, но садиться не спешил. Стоял, смотрел куда-то поверх Таниной головы, на окна четвертого этажа, где горел теплый, уютный свет, и вдруг сказал задумчиво, словно сам себе:
– Хорошая женщина. А красавица какая... – Он вздохнул, помолчал и посмотрел вдаль, где за домами догорал закат. – Вот так и живет одна, ни мужа, ни детей. А ведь душа-то у нее золотая, сразу видно.
Татьяна, чуя неладное, прищурилась и спросила в лоб, без всяких дипломатических уловок:
– Дедуль, ты что, глаз положил на Лидию Ивановну?
Василий Петрович повернулся к внучке, и в его глазах промелькнуло что-то мальчишеское, озорное. Совсем как в молодости, наверное, когда он ухаживал за бабушкой.
– А почему бы и нет? – сказал он, и в голосе его не было ни капли смущения. – Мы с ней одинокие люди. Оба взрослые, оба самостоятельные. Что ж нам теперь – так и куковать поодиночке до гробовой доски? И вообще, это не твое дело, Танюшкака. Иди отсюдова. – Он шутливо замахнулся на нее кепкой.
– Ну, дедушка, – в шутку надула губы Татьяна, но никуда не ушла.
– Я вот у Лидии Ивановны номер телефона взял. Позвоню ей, когда домой приеду. И на следующие выходные, может, приглашу ее куда-нибудь. В театр там, или в кафе, или просто погулять по набережной.
Таня схватилась за сердце и стояла так – замерев, открыв рот, – пока машина деда не скрылась за поворотом двора и красные огоньки габаритов не растаяли в сгущающихся сумерках. В голове у нее не укладывалось: ее дед, ее ворчливый, вечно недовольный дед, который дальше Лесного и райцентра нигде не был, – и вдруг «приглашу в театр»? Это было что-то из области фантастики.
С того дня в доме все изменилось. Даже воздух стал каким-то другим – более легким, более праздничным, что ли. Теперь Лидия Ивановна каждый вечер, закончив с тетрадями и школьными отчетами, садилась в кресло с чашкой чая и разговаривала по несколько часов с дедушкой по телефону.
Таня, проходя мимо ее комнаты, слышала обрывки разговоров – то серьезных, то смешливых, – и особенно ее поражал смех Лидии Ивановны. Она смеялась, как молодая девушка, которая живет, не зная забот и хлопот! Она, железная леди, гроза школы, человек с вечно поджатыми губами и ледяным взглядом поверх очков, – смеялась, как девчонка, запрокидывая голову и прикрывая рот ладошкой.
И менялась прямо на глазах. На щеках появился румянец, который не купишь ни в одном косметическом магазине и не нарисуешь никакими румянами. Она начала как-то элегантно, женственно одеваться – не в свои обычные строгие костюмы, а в платья, юбки, блузки с мягкими воротниками. Сделала новую прическу – более короткую, более легкую, что ли, – и даже, кажется, записалась в салон красоты.
По выходным они теперь встречались с дедом: то он приезжал в город и они подолгу гуляли по парку, то Лидия ездила к нему в деревню, то вместе отправлялись в райцентр, в кино или на ярмарку. У них начали развиваться самые настоящие романтические отношения.
Таня была в шоке. Но в приятном шоке… радостном. Она очень хотела, чтобы у дедушки и у Лидии Ивановны все сложилось, чтобы они, два одиноких человека, уже перешагнувших через полувековой рубеж, еще раз в жизни стали счастливыми, любимыми, нужными друг другу. Она смотрела на них – и ее сердце наполнялось светом.
А в одни из выходных Лидия Ивановна и вовсе встала ни свет ни заря, разбудила Таню громким стуком в дверь и заявила таким тоном, каким обычно объявляла начало педсовета:
– Так, Татьяна, собирайся! Едем в деревню к вам. Будем помогать Васе.
– Васе? – переспросила Таня, протирая заспанные глаза, и слово это прозвучало как-то особенно, по-новому. Лидия Ивановна впервые назвала при ней дедушку просто по имени. Не «Василий Петрович», не «твой дедушка», а «Вася». Таня поняла: их отношения перешли на следующую фазу, где уже нет места официозу и церемониям, а есть только близость, доверие и простое человеческое тепло.
Таня с радостью оделась, наспех позавтракала, и они втроем – Таня, Лидия Ивановна и дедушка, который накануне приехал в город и ночевал у них в гостиной, – отправились в Лесное. В деревне провели замечательные выходные: копали грядки, сажали морковь и свеклу, а вечером сидели на веранде, пили чай с медом и вели долгие, душевные разговоры, каких Таня не вела, наверное, с самого детства. И дед даже сказал Татьяне, когда они вдвоем мыли посуду в летней кухне:
– Ты, Тань, как хочешь, а мы с Лидой встречаемся. Вот так вот. По-серьезному встречаемся, не как-нибудь. Ты уж не обессудь.
Лидия Ивановна, которая как раз зашла с ведром воды, услышала эти слова и покраснела так густо, так по-девичьи, что даже отвернулась к окну, сделав вид, что очень заинтересовалась цветущей за окном грушей. Таня же подошла к ней, обняла за плечи и сказала искренне, от души:
– Лидия Ивановна, да ладно! Ну чего вы? Я только рада за вас, очень рада. Вы оба заслужили счастье. Но как же вы теперь будете? – она переводила взгляд с одного на другого. – Дедушка в деревне, мы с вами в городе работаем. Школа, уроки, тетради... Не наездишься ведь.
– Да так пока и будем, Таня, – спокойно ответила Лидия Ивановна, и голос ее звучал мягко, умиротворенно. – Будем приезжать на выходные. Я в деревню – или Вася в город. Дальше видно будет, не будем торопить события.
– Верно, – поддержал дед Василий и улыбнулся. – Нам куда спешить? Мы с Лидушкой в том возрасте, когда нам уже торопиться некуда. Все главное уже сделано, все важное уже прожито. Теперь только радоваться каждому дню. Так ведь, Лида?
Лидия Ивановна молча кивнула и улыбнулась ему в ответ.
А в это же самое время – между проверкой тетрадей, разговорами с дедом, школьными заботами и тихими вечерами на кухне с Лидией Ивановной – Таня не оставляла своих поисков. Мысль о брате Лидии Ивановны, о маленьком Лешке, от которого та отказалась тридцать лет назад, не давала ей покоя….
И ей удалось найти Алексея в этом же городе! Не просто однофамильца, а именно брата Лидии Ивановны, родного по матери. Помог старый детдомовский архив, к которому она получила доступ совершенно случайно – через бывшую однокурсницу, которая теперь работала в органах опеки. Оказалось, что Алексея усыновили, когда ему было три с половиной года. Приемные родители дали ему свою фамилию и отчество.
Но в базе данных сохранилась старая запись: Кузнецов Алексей, мать – Кузнецова, дата рождения, номер детского дома…
Дальше было легче. Таня нашла его в социальных сетях – он был зарегистрирован под новой фамилией, но фотографии, информация о возрасте, месте рождения, даже разрез глаз и форма бровей – все указывало на то, что это он.
Алексей работал в крупной строительной компании. Был инженером – толковым, востребованным специалистом. И не был женат, что Таня выяснила, изучив его страницу вдоль и поперек. Ни кольца на фотографиях, ни упоминаний о жене и детях, только рабочие посты, фотографии с коллегами да иногда – пейзажи: море, горы, закаты. Одинокий, замкнутый, немногословный мужчина тридцати двух лет. Как и предполагала Лидия Ивановна.
Таня долго смотрела на его фотографию – серьезное, даже суровое лицо, светлые волосы, внимательные глаза, в которых читалась какая-то затаенная грусть, – и… решила встретиться с ним. Сперва – одной, без Лидии Ивановны. Чтобы поговорить, понять, что он за человек, и главное – готов ли он вообще узнать правду…
Для начала, Таня написала Алексею короткое сообщение. Ну, а зачем тянуть? Просто попросила о личной встрече, сославшись на то, что у нее есть важная информация о его биологической семье. Алексей долго не отвечал, и Таня уже начала думать, что он заблокировал ее или просто проигнорировал.
Но через три дня пришел ответ – сухой, короткий, но неожиданный: «Давайте встретимся. Суббота, 15:00, кафе "Встреча" на перекрестке Мира и Садовой. У меня полчаса». И Таня, набрав побольше воздуха в легкие, пошла на эту встречу, еще не зная, к чему она приведет и чем обернется.
Продолжение
Ещё больше рассказов здесь
Жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
Как подписаться на Премиум и «Секретики» →канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.
Лайк даёт + 10 к лёгкости жизни, комментарий + 15 к личной карме, подписка на канал + 50 к радости, а репост вообще обожествляет ;))