Для всего Советского Союза он был королем оперетты и народным любимцем Мишей Водяным. Билеты на «Сильву» и «Свадьбу в Малиновке» с его участием раскупались за полгода, а фраза «Я одессит, я из Одессы! Здрасьте!» гуляла по всей стране. Хотя артист, чьи еврейские предки перевели на русский традиционную фамилию Вассерман, был харьковчанином по рождению, а одесситом по собственному выбору.
Для самой Одессы Михаил Григорьевич был фигурой скандальной, пробивной и абсолютно бесцеремонной. В городе, где каждый второй считал себя Беней Криком, Водяной привык добиваться своего не мытьем, так катаньем. Он мог остановить сессию горсовета одним телефонным звонком первому секретарю обкома, выбить квартиру молодому актеру или закрыть глаза санэпидемстанции на вопиющие нарушения в буфете родного театра. Ему прощали всё – пока он оставался просто артистом.
В семьдесят шестом году всесоюзный шалопай стал художественным руководителем Одесского театра музыкальной комедии. И вот тут-то сказка кончилась. Труппа, состоявшая из таких же примадонн и премьеров старой закалки, взбунтовалась. Они привыкли делить кассу и славу поровну, а новый худрук начал тянуть одеяло на себя, вводить жесткую дисциплину и ставить свои фамилии первым в афишах. Артисты начали мочить Водяного в прессе. Писали открытые письма в газету «Советская культура», жаловались на самоуправство, зажим молодых талантов и превращение академического театра в личный кооператив Михаила Григорьевича.
Проблем добавило строительство нового здания. Одесса десятилетиями жила со старым, аварийным театром на Карла Маркса. Москва исправно выделяла миллионы на капитальный ремонт: латали крышу, укрепляли фундамент, закупали бархат для кресел. Деньги растворялись в соленом морском воздухе, но стены стояли.
А потом Водяной продавил безумную идею: снести старое и построить новое. Стройка встала на этапе котлована посреди исторического центра, старый театр закрыли как аварийный, а город остался без главной сцены. Для Москвы это была классическая растрата союзного бюджета. Для местных чиновников, годами кормившихся с ремонтов старого здания – крах налаженной схемы. И они решили поквитаться.
Водяного взяли прямо в кабинете художественного руководителя, во время утренней планерки. Следователь предъявил ему обвинение в растлении несовершеннолетней. Никакого ордера на арест поначалу не было, артиста попросили проехать «просто поговорить». Но когда Михаил Григорьевич попытался привычно набрать номер первого секретаря, следователь молча кивнул двум сержантам.
Его бросили в общую камеру к уркам в следственном изоляторе на Люстдорфской дороге. Ожидавшаяся картина унижения народного артиста СССР обернулась фарсом. Блатные, увидев бледного, грузного человека в дорогом, но мятом костюме, сначала напряглись. Но через час камерная почта принесла весточку с воли. Староста камеры, седой медвежатник по прозвищу Жора-Молдаван, выслушал доклад смотрящего, хмыкнул, подошел к притихшему Водяному и тихо сказал:
- Михал Григорьич, вся Пересыпь ржет. Девочка эта весь порт обслуживает по демпинговым ценам, у нее тариф почасовой. Кто ж ей поверит?
Дело разваливалось на глазах еще до начала суда. Несовершеннолетняя потерпевшая путалась в показаниях трижды. Сначала она говорила, что артист позвал ее домой прослушиваться на роль Гитанны. Потом вспомнила, что это было в гримерке после спектакля. На третьем допросе выяснилось, что ей уже двадцать один год, о чем имелась вполне настоящая справка из ЗАГСа.
Но главным гвоздем в гроб обвинения стали судовые журналы Черноморского пароходства. На момент якобы преступления народный артист находился на круизном лайнере «Шота Руставели», шедшем вдоль берегов Ялты. В окружении сотни свидетелей, капитана команды, массовиков-затейников и оркестра, который давал концерт ровно в то самое время, когда девица расписывала следователю леденящие душу подробности надругательства. Алиби было железным, грязная провокация торчала из папки с делом, как пружина из старого дивана. Прокуратура готовилась спустить дело на тормозах, ограничившись увольнением.
Только организм самого Водяного этого финала не дождался. Тюрьма сделала свое дело быстрее правосудия. Человек, привыкший управлять залом в две тысячи человек, оказался заперт в бетонном мешке под присмотром равнодушных вертухаев. Постоянное давление, липкий страх, осознание того, что система решила его сожрать, оказались непосильной ношей. Утром третьего дня заключения дежурный офицер нашел его сидящим на краю койки. Голова безвольно свесилась на грудь, рука сжимала казенное серое одеяло.
Михаила Григорьевича хватил удар. Инсульт. Его увезли в тюремную больницу, оттуда перевезли в областную клинику, подключили к аппаратам, но левая половина тела осталась парализованной. Речь так и не вернулась. Через несколько месяцев мучений король оперетты умер.