Конверт лежал на кухонном столе, придавленный сахарницей. Раиса Фёдоровна собиралась отнести его в банк сразу после обеда.
— Это Дашке на институт? — Сергей снял сахарницу и переставил её на подоконник.
— Поставь, где стояло, — сказала мать, не оборачиваясь от плиты.
— Поставлю. Только ты тогда и Артёму столько же положи, он мне тоже не чужой.
Она вытерла руки о полотенце и осталась стоять у плиты. Чайник закипал уже вторую минуту, а она его так и не выключила.
— Ты пойми, мать. Артём мне такой же сын, как тебе Дашка — внучка.
— Артём в девятом классе. А Даша уже поступила, у неё первое сентября.
— И что теперь? Ей всё, а ему потом что останется? — Сергей сел на табурет.
Табурет под ним скрипнул. Он всегда садился так, будто заскочил на минуту и сейчас побежит, а просиживал до самого вечера.
— Ты три года пенсию в этот конверт складывала. Я же не слепой, я вижу.
— Складывала. По чуть-чуть, с пенсии, три года. Что тут неясного.
— А на Артёма ты когда складывала? Хоть раз за все годы складывала?
— Артёму я на велосипед давала. И в лагерь два лета подряд отправляла.
— Велосипед — это не институт, мать. Ты вообще считать-то умеешь?
Он говорил спокойно, как о вещи очевидной и справедливой. У него всё всегда выходило справедливо — и восемь лет назад, и теперь.
— Дети должны быть равные. Ты сама нас с Олегом ровно растила, забыла?
— Вот и внуков ровняй. Половину отсюда мне — и разошлись по-хорошему.
— Он у тебя сегодня опять сидел? — спросил Олег вечером в трубку.
— Сидел. Чаю попил, конверт посмотрел, про Артёма поговорили.
— Мам, ты ведь три года ради этого конверта нормально не жила.
— У тебя холодильник двенадцатый год щёлкает. Я его в трубку слышу.
— Я нормально жила. Мне одной много ли надо, сам подумай.
— В школьном гардеробе сидеть — это нормально? В шестьдесят четыре года?
— Там тепло, там люди ходят. Не выдумывай ты за меня жалость.
— Пальто у меня одно, тёмно-синее, и оно меня вполне устраивает. Всё, спать.
На площадке её догнала Тамара с третьего этажа, с пустым ведром в руке.
— Рая, это Серёжкина машина под окнами стояла? С утра ведь стояла.
— Его машина. Он теперь заезжает чаще, чем раньше заезжал.
— Заезжает он, когда ему надо. Я его, Рая, не первый год знаю.
В воскресенье собрались все. Даша принесла бумаги из института и разложила их на краю стола, чтобы бабушка посмотрела расписание.
— Ба, вот смотри, первая пара в восемь. И так три раза в неделю.
— В восемь — значит, вставать в шесть. Будем вставать в шесть.
— Гляди-ка, у нас тут любимая внучка растёт, — сказал Сергей громко.
За столом стало тихо. Олег отложил вилку и посмотрел на брата, но говорить ничего не стал.
— Серёжа. Не при ребёнке, — сказал Олег. — Потом поговорите.
— А чего не при ребёнке? Пусть знает, что её у нас тут купили.
— Меня никто не покупал, — сказала Даша и посмотрела на дядю.
— Тебя не покупали, тебя оплатили. Это, девочка, разные вещи.
Даша собрала свои листки и сложила их вдвое, хотя складывать их было незачем: она пришла показать, а не убирать.
— Ладно, хватит языками чесать. — Сергей поднялся и пошёл к шкафу.
Он открыл дверцу, отодвинул стопку полотенец и вынул конверт — так уверенно, будто сам его туда и положил. Даша смотрела на его руки и молчала.
— Положи на стол, — сказала Раиса Фёдоровна, не повышая голоса.
— Мать, я же по-хорошему. Разделим пополам — и вопрос закрыт.
— На стол. И отойди на шаг, чтобы я тебя видела.
Он положил конверт на клеёнку. Она подвинула сахарницу и придавила его сверху, как придавливала всегда, чтобы не унесло сквозняком из форточки.
— Твоя доля восемь лет как стоит у тебя в гараже.
Она открыла тот же шкаф, отодвинула полотенца дальше, чем отодвигал он, и достала с верхней полки жестяную коробку из-под печенья.
— Это ты сейчас к чему? — спросил Сергей, глядя на коробку.
В коробке лежали квитанции, старая сберкнижка и сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку. Она развернула его и положила рядом с конвертом.
— Твоя рука, твоя подпись. Прочитай вслух, я подожду.
— Мать, ну ты серьёзно? Это же когда было-то, вспомнила.
— Восемь лет назад, в апреле. Ты сам число сверху поставил.
Олег наклонился над листком и прочитал вслух, медленно, как читают в конторе чужую бумагу.
— «Деньги на машину взял у матери в долг. Верну до осени». И подпись.
— Я бы вернул. Просто время такое было тяжёлое, ты же знаешь.
— Восемь лет такое время? Одно и то же восемь лет подряд?
— Артём-то не виноват, что я тебе тогда не вернул. Он ребёнок.
Раиса Фёдоровна сложила лист обратно вчетверо, ровно по старым сгибам, и убрала его в коробку, а коробку — на верхнюю полку.
— Артём не виноват. И Даша не виновата. А виноват тут ты один.
— Значит, вот так теперь, да? — Сергей взял со стола ключи.
Она не ответила. За стеной у соседей включили телевизор, и в кухне стало слышно, как там смеются чужие люди.
Он не приезжал три недели. Потом приехал, но в дом не поднялся — постоял во дворе, покурил у машины и уехал.
А в мае машина перестала появляться под окнами. Олег сказал, что брат её продал: что-то у него не сложилось с работой, и деньги понадобились сразу.
— Продал? — переспросила Раиса Фёдоровна и села на табурет.
— Продал. И гараж сдал каким-то мужикам, они там склад устроили.
Гараж стоял в кооперативе за трамвайными путями, и ключ от него когда-то лежал в этой же жестяной коробке. Она отдала тогда и ключ, и деньги.
— Артёма в другую школу перевели, поближе к дому. Серёга говорит, удобнее.
— Мам, он про расписку больше не заговаривает. Совсем не вспоминает.
И правда, не заговаривал. Ни про расписку, ни про конверт, ни про то воскресенье. Как будто той кухни вовсе и не было.
Звонил он теперь по праздникам, коротко и всегда откуда-то с улицы, на ходу. Спрашивал про давление и первым клал трубку.
— Ты там хоть здорова? — спрашивал он каждый раз одними словами.
Она отвечала, что здорова. А потом долго сидела с телефоном в руке, пока экран сам не гас.
В сентябре Даша уехала на первую пару в семь утра, а Раиса Фёдоровна встала ещё раньше и успела поставить чайник.
— Ба, ты чего в такую рань поднялась? — спросила Даша от двери.
— Привыкаю потихоньку. Тебе теперь так каждый божий день.
Конверт она отнесла в банк ещё в августе. А сахарница так и осталась стоять посреди стола, хотя придавливать под ней было уже нечего.
Сергей требовал равного для своего сына — это справедливость или наглость?