Я уже не раз критиковала саму идею Гумилёва насчёт «пассионарности» народов. Идею, состоящую в том, что народы, как люди, рождаются, проходят бурную молодость, затем стареют и уступают место другим, более молодым и более энергичным (пассионарным) народам. Как я уже не раз говорила, представление о народе как о некой целостной и неизменной структуре несколько преувеличено. Любой народ, нация — это не нечто, появившееся там-то и прекратившее существовать там-то и тогда-то. Народ — живая, изменчивая структура, вернее, сообщество людей. Нет ни одной нации, которая не подвергалась бы изменениям за время своей истории. Племена объединялись, не всегда по близкородственному (по крови) принципу, народы смешивались, порождая новые; прекращение существования одной из наций — не признак её «старения», а следствие очередных исторических событий, которые привели к её расколу на несколько или слиянию с другой (или несколькими) и образованию новой. Однако в термине «пассионарность» есть определенный смысл, который в него сам Гумилёв не вкладывал. Именно этот смысл попробую обсудить в данной статье.
Итак, давайте представим себе некий народ, который начал активно выходить на мировую арену. Ну уж чтобы не ходить далеко и не изобретать велосипед, возьмем для примера те же времена краха Римской империи и нашествие «пассионарных» «варваров». Вот обитал какой-то народ где-то там в глухих лесах или в дикой степи, далекий от «цивилизованного» мира. Был ли он «молодым»? Для тех же римлян, недавно о нём узнавших, наверное. Но сам-то по себе? Наверняка у этого народа была своя история, может быть, не оставшаяся в повествованиях и хрониках, не увековеченная пером знатных писателей и историков. Как он жил до появления на заметной исторической сцене? Да как угодно. Возможно, мирно существовал долгие века (относительно мира, конечно) на своей территории, может, веками кочевал, переходил с места на место, покоряя или прогоняя другие народы. Он смешивался с другими племенами, подчинял их себе или, напротив, был вытесняем более сильными соседями. Что же его подвигло к завоеваниям и дальним походам? Да тоже что угодно: нашествие более сильных племен, от которых он просто сбежал, предпочтя вторгнуться в «цивилизованные» земли, или, напротив, ряд успешных походов на соседей, в которых группа племен сплотилась в более сильный конгломерат. В любом случае к походам и новым завоеваниям его толкнули перемены.
Вот в переменах и кроется вся «соль» «пассионарности». Покуда народ живет своим привычным образом жизни, покуда он следует традициям и заветам, он остаётся на том же месте среди других народов, как и был многие века до того. Движущим толчком к изменениям может стать что угодно: вынужденное изменение места обитания по причине конфликта с более сильными соседями или из-за неурожаев или иных природных проблем в месте прежнего обитания, внезапно «озарившая» идея, например, религиозная (как было с арабами, например) или иного толка. В любом случае народ становится открыт к новаторству, к переменам, более того, начинает жаждать перемен, так как старый привычный образ жизни уже не устраивает его, по каким бы причинам он бы ни не устраивал. Те же племена германцев, веками жившие на севере Европы, оставили свои дома, привычный образ жизни и пошли на юг, в более богатые и плодородные земли. Те же арабы, долгие века остававшиеся малоприметными кочевниками в пустыне, стали воинственной и агрессивной силой, подчинившей себе весь Ближний Восток и Северную Африку.
Неважно, какого рода новаторство приходит в идеологию народа. Религиозные реформы, объявленные проповедниками, жажда новых завоеваний после удачных походов на близких соседей, вынужденные перемены, столкнувшие с привычного места жизни и изменившие сам образ жизни — народ принимает новые условия, принимает перемены, вдохновляется идеей о новом "светлом будущем". И начинает активно к нему стремиться. Вот и вся "пассионарность".
В качестве примера не столь давней «пассионарности» приведу тот же коммунизм как идею, как идеологию. Здесь не было великих подвижек народов, не было переселений, не было новых национальностей, возникших ниоткуда. Но была идея. Старый мир царской России зашел в тупик со своей политической, религиозной, социальной, экономической идеологией, со своим образом жизни и условиями, из-за него возникающими, со своими традициями и привычными нормами. Все устарело, заплесневело и не соответствовало новым условиям жизни, новым требованиям времени. Пришла новая идеология. Непривычная, пугающая, «крамольная». «Царь-батюшка» — не богоизбранный помазанник и заботливый отец, а кровавый тиран и эксплуататор; религия — не «благостный дух народа», а (повторила бы слова Ленина, да название вещества, которое он употребляет в выражении, ныне и его собственные труды под марку «18+» определять стали, так что не буду, сами понимаете); сословное устройство общества и экономическое расслоение — не «заветы предков, освященные временем и веками», а наглое угнетение большей части народа меньшей кучкой богатеев. Все это было ново, все это было для многих пугающе, все это переворачивало привычный мир с ног на голову. И именно это дало мощный толчок, поднявший новую страну на вершину мира, давший возможность выстоять в Гражданской войне и против многочисленных интервентов, давший возможность быстро и эффективно изменить массовое экономическое положение большинства населения, сделавший страну великой и контролирующей, ну если не половину, то уж более трети мира точно.
Почему же гаснет «пассионарность», или, вернее, почему затухает запал стремления к переменам, новаторству и желанию изменений? Бурный рывок в момент перемен наталкивается на традиционализм, и традиционализм губит этот запал. Традиционализм всегда и во все времена — это застой и болото отречения от перемен. Тем, кто управляет политикой, кажется, что вот, достигнуты некие высоты и их надо бы сохранить, сохранить во что бы то ни стало. Традиционализм — не обязательно возврат к старому, к тому, что было до перемен. Это может быть и консервация достигнутых успехов, опасение рисков дальнейших перемен во избежание утраты уже достигнутого. Традиционализм консервирует общество, борется с новыми идеями и возносит на вершину авторитеты, возвышает стагнацию и ставит её на пьедестал. Именно это и губит тот первоначальный порыв, который вдохновил на перемены, когда люди начинают цепляться за уже ставшее привычным. Даже не люди, не население как таковое, а в первую очередь власти, правители. Когда отрезаются новые идеи. Когда тормозится любое стремление к изменениям как «вредоносное». В принципе, это то самое, что Гумилёв говорил про угасание «пассионарности». Вот только он перепутал причину и следствие. Не народ впадает в болото стагнации из-за угасания «пассионарности», а стагнация и стремление к традиционализму и консерватизму становятся тем самым «инструментом», который может поддерживать текущее положение неопределённо долго (но не бесконечно), но ставит преграду к дальнейшему развитию и улучшению.
Другие мои ресурсы:
Группа ВК "Правильный Феминизм"
Сайт фонда ФППД "Факел Свободы"
Telegram канал "Социал-либертанство"