Автор: Илья Титаренко
Небывалый случай для российского кинематографа: в широкий прокат выходит полнометражный анимационный фильм для взрослых. «Непокой» Леонида Шмелькова — один из самых обсуждаемых отечественных мультфильмов последних лет. КиноHunt посмотрел премьеру и теперь пытается разобраться, почему иногда невозможно уехать, пока очень этого хочешь, и почему становится слишком легко остаться, когда уже привык.
Суздальский фестиваль анимации закончился громким скандалом. В номинации полнометражных фильмов жюри отказалось присуждать Гран-при. Председатель жюри Станислав Соколов и Андрей Бахурин тогда заявили, что отдельным участникам стоило бы внимательнее ознакомиться с буквой закона, хотя специальным призом все же отметили Константина Бронзита за фильм «На выброс». После закрытия фестиваля разговоры быстро переключились на другую картину — «Непокой». Именно ее многие называли настоящим фаворитом смотра.
Ученик Ивана Максимова — автора «Лолы — живой картошки», «Моего личного лося» и «Очень одинокого петуха» — давно сформировал собственную интонацию. Еще до полнометражного дебюта Леонид Шмельков прославился короткими роликами про синего пса Андрея — нарочито кривыми, будто нарисованными наспех, построенными на метаюморе и очень внимательном отношении к человеку.
За кадром всегда звучит спокойный голос интервьюера, почти не отличимый от самого Андрея. Героя неизменно застают в самый неожиданный момент — за какими-нибудь бытовыми пустяками. Простая графика неожиданно создает ощущение доверия. Кажется, будто перед тобой не мультфильм, а чьи-то немного неловкие, но очень честные воспоминания.
В одном из последних роликов пес Андрей идет смотреть «Непокой». После сеанса он решает пересмотреть фильм еще раз — настолько сильным оказывается впечатление. Шмельков заранее иронизирует над возможными снобами, называя своего героя киноманом и интеллектуалом, а в конце привычно оставляет зрителям фирменное послание: «Вы все очень офигительные».
Как ни странно, синий пес Андрей в этот момент оказывается ближе всего к автору этой рецензии.
В основе «Непокоя» легко угадывается рассказ Хулио Кортасара «Захваченный дом». Там брат и сестра постепенно уступают собственное пространство чему-то необъяснимому. Здесь двое друзей оказываются пленниками гостиницы, из которой невозможно выбраться. Причина не называется ни там, ни здесь. Неизвестность становится главным действующим лицом.
Но Шмельков не экранизирует Кортасара буквально. Его мир гораздо ближе к линчевскому пространству, где привычная логика перестает работать, а тревога становится единственной системой координат. Позже в фильме появятся и свои бегуны — почти прямая перекличка с романом Мариам Петросян «Дом, в котором…», где отдельные обитатели способны пересекать границы между реальностями. У Шмелькова это ощущение иной жизни возникает не как цитата, а как естественное продолжение правил мира.
И все же этот сюрреализм удивительно российский. Не музейный и не эстетский, а выросший где-то между бесконечной трассой, придорожным мотелем и ощущением, что жизнь давно остановилась, просто никто этого не заметил.
Жизнь без бытия получается.
Сам режиссер определяет жанр фильма как магический реализм. И действительно, определить «Непокой» одним словом невозможно. Это одновременно роуд-муви, экзистенциальный хоррор, абсурдистская комедия и притча о человеке, который слишком долго откладывал собственную жизнь.
Добавьте сюда музыку Сергея Курёхина и самого Шмелькова в исполнении Алексея Айги — получится пространство, которое существует по собственным законам. Здесь не ищут ответы. Здесь учатся жить рядом с вопросами.
На том и порешим.
Пока нас окончательно не порешила дереализация.
Часть 1. «Мухи у нас»
Гнетущее, полумосковское состояние, когда забываешь самого себя. В дороге, на улице. Люди кажутся макаками, умеющими гадить и визжать. Яша (Леонид Шмельков) за рулем, на заднем сиденье спит его друг Бернард (Иван Бондаренко, Андрей Киселев, Артем Будиков). Посреди серых пробок выделяется их розовая машинка — символ цели, как выяснится позже из рассказа другой героини, предсказательницы Риты (Анна Кадыкова).
Предшествует дороге друзей эпиграф из Гюстава Кана, общий смысл которого можно свести к простой, но почти невозможной мысли: остается любить, хотя это и кажется невозможным.
Из радио звучит: «Это вопрос времени. Мне, как москвичу, сложно понять». Вот и этим, кажется, понаехавшим в Москву хочется немного развеяться. Устав, они решают остановиться в отеле-мотеле «Роза» — месте, которое само будто не может определиться, является ли оно гостиницей или чем-то большим.
Эстетика сюрреализма проходит через желание спать: все вокруг кажется не просто странным, а убеждающим — так не бывает, но почему-то именно так и должно быть. Поэтому стаканчик с кофе несколько секунд парит в воздухе.
Что-то не так, и мы не можем объяснить тревожность. Мозг затянуло достоевским зноем, а голова становится похожей на комнату-гроб Раскольникова: расширяется и сужается, действует по своим законам, и укротить сознание уже не получается.
Хозяйка «Розы», Мадам (Вера Кузнецова), — как бы гений места, genius loci, как раньше выражались немецкие романтики. Она — Раневская, потерянная в собственном вишневом саду навсегда. Ее голова — коробочка, где каждый занимает определенный стульчик, поэтому женщина продолжает их клеить, когда постояльцы начинают внезапно исчезать.
Интересно сравнить персонажа с другим ирреальным миром гостиниц старой Европы — «Отелем "Гранд Будапешт"» и его не менее странным перфекционистом с двойной моралью мсье Густавом (Рэйф Файнс). Оба персонажа — лица своих заведений, проводники по целому государству, воссозданному в миниатюре. Свой Большой театр — небольшая эстрадка, свое Сочи или Крым — лужайка с высохшим бассейном, еда — одновременно и в радость, и в гадость.
Сейчас Мадам точно была бы в прайме. Женщина без комплексов, слегка вульгарная, позволяющая себе купаться во внимании новичков. Она создает нишевое пространство ответственности и отказывается от серьезных философских вопросов. На абсурд происходящего, исчезновение постояльцев и потихоньку разрушающийся привычный порядок жизни она почти не реагирует.
На вопросы Яши, чувствуя опасность, настаивает: «Закончим эту тему, это скучно».
Вот бы дом упал сам по себе, верно?
Пациенты похожи на русскую локализацию «Лекарства от здоровья»: дядя-скуф с похотливыми глазками, дедушка-пирамидка (в случайный момент он показывает главным героям, как лицо Кермита из «Бесстыжих» меняется на самый настоящий венец геометрии), две странные девушки-подружки, предсказательница Рита, странный мужичок — чуть ли не куротруп из «Шатунов» Юрия Мамлеева, тигр-курильщик и Наташа.
Палата №6 на современный манер, перемешанные архетипы, управляемые неким Валерой — то ли Богом этого мира, то ли создателем мультфильма.
Валера не разрешает уезжать.
На следующее утро оказывается, как и на любое другое, что выбраться из отеля толком невозможно. Голова заполняется розовыми кроликами — тревожными, почти гнетущими, но одновременно нелепыми. Они становятся не просто странным образом, а попыткой сознания принять нереальность происходящего.
Кролики поселяются в ухе у Яши, превращаясь в своеобразную «Поп-механику» смысла — абсурдный концерт, где каждый элемент существует по собственным законам.
Танец-загадка Риты требует от зрителя почти детективной работы: попробуйте отгадать сами, почему ее движения напоминают расческу. Впрочем, в мире Шмелькова такие символы не обязаны раскрываться. Они просто существуют.
Подмосковный концептуализм, не иначе.
Часть 2. «И Мадам хорошая, и конкурсы интересные»
Между просмотром «Доживем до понедельника» и «Моего друга Ивана Лапшина» Яша и Бернард мягко окукливаются уютом и отсутствием спешки, играют в слона, ловят странные сны. И уже не очень важно, что из одной из постоялиц выходят бильярдные шары. Неизведанное, хичкоковское, из мягкого роуд-муви превращает мультфильм в сюрреалистичный триллер.
Попробуй уехать, когда дальше пустота, а кадр не прорисован.
Верховный мультипликатор этого не желает. Впрочем, герои тоже постепенно перебираются в белый неизведанный мир, где колесит один черный автобус — модернизация перевозчика мертвых, древнегреческого Харона.
Убийца не дворецкий.
Тигра засыпают яблоками, пока он по-пластунски ползет до могилы, кто-то просто исчезает. В мире Шмелькова испускать дух помогает коллективное бессознательное.
«Воздуху, воздуху!» хочется закричать на поле с мухами и москитами. Все ждут какой-то логичный конец мистическому трешу, но вместо этого постепенно сходят с ума.
Бернард отлепляется от Яши, пытается узнать, что находится за дырой одной из стен, заткнутых платьем Мадам. Но быстро сдается и перестает вставать.
Постепенно просыпаются недовольные массы бегунов между реальностями отеля и той, откуда прибыли главные герои. Здесь возникает и перекличка с «Домом, в котором...» Мариам Петросян: миром, где человек может существовать между пространствами, но не всегда способен выбраться из самого себя.
Если ты не бегун, то твоя душа рано или поздно оказывается на воле, и часть героев умирает именно так — мягко, переселяясь.
Они крушат «Розу» и гадят — буквально — на самое дно высохшего бассейна, не испортив при этом, кажется, ничего. В разбитых стеклах прорастают заросли, как в «Северном ветре»: дом постепенно сам окутывается корневой системой, гниет, пока на перегное чужих страданий возникает жизнь.
Никакой катастрофы не произошло.
В том-то и беда.
Межвременье, где простым людям остается ждать и иногда рассуждать, что завтра всегда будет завтра, а сегодня — вот оно — просто существует, как и вы сами.
Абсурд?
Давно эта обэриутовская логика стала прозой жизни.
Пустота окутала пространство, и последние навязчивые мысли Яши относятся к влекущей женской фигуре. Сексуальные сцены также происходят в этом «белом» пространстве, где границы между желанием, страхом и исчезновением становятся почти неразличимыми. Но кролики оказываются не тем, чем кажутся, — они побеждают.
Между Наташей и Яшей происходит почти первородный грех. Потому тигр умирает в яблоках, и остается произносить: «Слова, слова, слова». Цвет граната, красивое вожделение и поглощение накрывают розовые кролики.
Мадам заставляет звонко произнести чеховский «Крыжовник», падающий на экран перед зрителем.
Валера тоже заставляет Яшу называть «красивые слова». Перечислим их — вдруг зрителю понравится эта забористая странность: ожог, шлагбаум, чердачок, туба, свекровь, скотч, бюст, дымок (его нельзя!), гуманитарий, чалка, физраствор, Олег.
Валера любит нас и постепенно отделяется от кнопки связи, как в метрополитене. Нужно поесть волшебной лапши — она даст право выйти из тупика.
Но машина едет сама назад.
А волшебное придорожное кафе врать не может.
Как и этот мультфильм.
Спрятавшись, вечно засыпая на ходу, откладывая жизнь до тех пор, пока ее совсем не останется, общество остается наедине с бездной. Просто жить и не думать, как Мадам. День сурка, где развлечение — попросить собаку сказать «картошка».
«Я хочу вечного тигра», — говорит Яша. Вечную странность и грубое мужское начало, решающее за нас.
Забавно, что бильярдной нет, а из Риты выходят шары, и эта партия заканчивается лимбом. Гламур кончился, рой бегунов с криками летучих обезьян добивает остатки этого мира.
От пустоты, как и от темных сторон самого себя, невозможно убежать.
Даже в смерть.
Шмельков экспериментирует, смешивая самые разные техники: от псевдосъемки до намеренной условности изображения. Для достижения достоверности используется техника ротоскопирования: сцены снимались с актерами, а затем перерисовывались, поэтому движения героев сохраняют человеческую пластику и особую грацию.
Игра с цветами, сны героев, нежные движения и особенно мухи в небе порождают историю об уроборосе отложенной жизни.
Яше как будто пора уйти от тоски туда, где, возможно, он увидит Валеру или счастливого себя. Но Мадам его откачивает, не дает зайти в черный автобус.
«Мне одной скучно, пошли кофе пить».
Все исчезают.
И все исчезает.
Постапокалиптическое сознание после всего произошедшего отвыкло чинить. Корабль сломан, и нет никакого смерча — есть только состояние прошедшей или так и не начавшейся жизни. Снова возникает Чехов.
Чувство светлой тоски, где Валера сжалится над нами, увидит, как мы страдали, и мы отдохнем.
Но не в отеле «Роза».
По-настоящему.
Остается невыразимое чувство уничтоженного. Спать и таскаться по выдумкам, принимая любой бред за реальность.
«Это не бизнес, это волшебство», — говорит лапшичник посреди поля.
Кажется, вот она — авторская позиция.
Лапшу заварили.
И я бы сходил за добавкой.
Одно из самых нестандартных и удивительных вложений Фонда кино последних лет.
«Непокой» — тот редкий случай, когда полнометражная анимация не пытается доказать, что она может быть взрослой. Она просто существует как взрослое произведение: странное, тревожное, смешное и печальное одновременно.
Онлайн-выход пока не планируется, поэтому лучше прийти в реальность самому.
Чтобы снова усомниться:
А я вообще есть?