— Верунь, я твои банки с крупой переставила, а то неудобно тянуться было.
Мать жила у них восьмой месяц. Приехала на один, пока в её доме меняли стояки.
Вера остановилась в дверях с пакетами и посмотрела на полку, где пятнадцать лет подряд стояли чашки и куда рука тянулась сама, без участия головы. И на этой полке теперь стояла гречка в трёх одинаковых банках.
— Мам, я к этой полке привыкла, я её на автомате открываю.
— И к новому привыкнешь, невелика наука.
В марте это было. Сумка, коробка с лекарствами, тапочки в отдельном пакете — вещей было ровно столько, сколько берут на месяц. И Вера тогда даже обрадовалась, что так вышло: они с мамой сто лет не жили вместе, а тут целых четыре недели, разговоры на кухне, суп из детства.
А сейчас уже октябрь.
Даша спит в гостиной, на разложенном кресле, которое к утру всегда расползается. Комнату она отдала бабушке в первый же вечер, сама сняла со стены постеры и свернула их в трубку, потому что бабушке не нравилось, что эти лица смотрят на неё всю ночь.
— Даш, ты уроки-то где теперь делаешь?
— На кухне, когда телевизор не работает, а так больше у Кати сижу.
И каждый раз Вера обещала себе, что вечером сядет и поговорит с матерью по-человечески, спокойно, без обид. Но каждый раз находилось что-то поважнее: смена, отчёт, картошка, суббота.
А мама тем временем осваивалась основательно, как человек, который приехал не в гости.
Сначала были шторы: тяжёлые, вишнёвые, из старой квартиры — Сергей съездил за ними по первой просьбе и повесил в тот же вечер, ни слова не сказав про новые светлые, которые выбирали втроём прошлым летом.
— У вас тут как в поликлинике, голо, — объяснила Тамара Игнатьевна.
Но потом с балкона исчезла сушилка, потому что портила вид из окна. Потом с холодильника пропали Дашины магниты, аккуратно сложенные в коробку от печенья. Потом мама завела привычку звонить Сергею на работу и спрашивать, во сколько он будет, чтобы знать, когда греть второй раз.
А ещё она начала считать вслух, и это оказалось хуже штор и сушилки вместе взятых.
— Опять доставку заказали, а потом жалуетесь, что не хватает? Я на такие деньги неделю жила, между прочим, и не жаловалась никому.
— Мам, мы оба работаем, нам некогда стоять у плиты.
— Работаете вы, а ребёнок в кресле спит, я же не слепая.
Сергей на такие разговоры не отвечал совсем ничего, ни матери, ни жене. Он вообще стал молчать чаще, чем говорить, и всё чаще уезжал к брату на дачу, где надо было доделать полок в бане и где дело находилось до самой темноты.
— Серёж, ты дома-то вообще когда будешь?
— Как твоя мама уедет, — ответил он ровно, без злости, будто прогноз погоды прочитал.
И Вера ночью лежала и думала: ну что за жизнь такая получилась? Муж на даче, дочь у подруги, а она в собственной квартире ходит на цыпочках и оправдывается за пиццу. Где та точка, после которой всё это стало нормальным?
Но в сентябре она решилась и спросила прямо, за ужином.
— Мам, а ремонт-то ваш чем закончился?
— Ты меня выгоняешь?
— Я спрашиваю, чем закончился ремонт, только и всего.
— Нет, ты выгоняешь, я же слышу, родную мать из дому. Я тебя одна тянула, отец твой мне пять лет изменял, весь двор про это знал, а я терпела и на развод не подавала — чтобы у тебя семья была, чтобы отец в доме был, вот и вся мне за это благодарность.
И разговор закончился, толком не начавшись, так же, как заканчивались все разговоры, сколько Вера себя помнила: у мамы в запасе всегда имелось прошлое, и оно било сильнее любого довода.
А в октябре мама попросила привезти зимнее пальто, серое, с воротником, которое висело в шкафу на старой квартире. Вера поехала во вторник, сразу после смены, и по дороге купила матери творог.
Но ключ провернулся в замке наполовину и застрял, будто личинку меняли и забыли предупредить. И пришлось звонить в дверь, как чужому человеку с улицы. Открыла молодая женщина в фартуке, а за её спиной, в коридоре, стоял детский самокат и сохли на батарее чужие варежки.
— Вам кого?
— Я дочь Тамары Игнатьевны, за пальто приехала.
— Ой, так мы за октябрь уже перевели, ещё третьего числа, вы не переживайте.
Вера кивнула и сказала, что просто мимо ехала. Про стояки женщина рассказала сама, между делом: их поменяли ещё в мае, а въезжали жильцы в июне, как раз перед самой жарой. Но пальто Вера не забрала.
Дома пахло гречкой.
— Мам, кто такая Оксана?
Но Тамара Игнатьевна отложила пульт не сразу и очень аккуратно, будто у пульта было своё единственно правильное место на столе.
— Ну сдала, и что тут такого, квартира моя и деньги тоже мои.
— С июня, мам. А мне ты про стояки рассказывала.
— А мне что, на одну пенсию пропадать прикажешь?
— Восемь месяцев.
— Так я же не навечно у вас, что ты в самом деле выдумываешь!
Вера молчала.
Она села напротив и попробовала посчитать, сколько раз за эти месяцы сказала дочери «потерпи ещё немножко», и сбилась на втором десятке.
— В субботу я привезу твои вещи, — сказала она. — А квартирантам скажешь, что срок вышел.
— Это предательство, вот как это называется, когда родную мать из дома гонят.
— Это не твой дом, мам.
И мама заплакала — долго и красиво, с паузами, а в паузах прислушивалась, что происходит в комнате.
— Значит, не простила ты меня, — сказала она наконец. — За что хоть, скажи?
— За кресло в гостиной.
А Сергей приехал в субботу утром, без единого вопроса, и таскал коробки вниз молча, а на площадке между этажами, когда тёща не слышала, всё-таки сказал:
— Я думал, ты ещё год так протянешь.
— Я тоже так думала.
Квартирантам Тамара Игнатьевна дала месяц на сборы, но съезжать они не стали: доплатили, договорились, и теперь мама живёт в своей двушке, а вторую комнату так и сдаёт Оксане с сыном. Оксана варит ей суп и покупает хлеб, а соседкам во дворе Тамара Игнатьевна рассказывает, что пустила к себе людей по доброте душевной.
И Даша повесила постеры обратно в первый же вечер. Криво, углом вверх, и Вера не стала поправлять.
Телефон зазвонил в девять.
— Верунь, — сказала мама, — а банки с крупой ты обратно переставила?
— Переставила, мам.