Он умер в Ваймере, в психушке, время от времени пожирая собственное дерьмо. Последнее ему некоторые современные философы ставят в вину. Это их право. Хотя современный человек в не меньшей степени питается дерьмом. И это его право. У Ницше, в любом его состоянии было право быть тем, кем он был. Он был гений, и, по-моему, его время снова настаёт.
Перед тем, как уехать в Германию, я решил издать свои переводы некоторых стихотворений Ницше. До сих пор сборник не состоялся по финансовым причинам, но переводы остались. В Берлине мою статью о Ницше и часть переводов опубликовали в альманахе "Другие берега", вот эту статью здесь и презентую, так что herzlich wilkommen in die Welt von Nietzsche - добро пожаловать в гости к Ницше.
Новый Колумб, или к юбилею одного поэта.
До сих пор это имя некоторым внушает большие сомнения, если не сказать опасения. А для многих служит причудливым источником, откуда бесконечно черпают экзотические афоризмы. С Ницше действительно что-то не так! В Советской России его имя было проклято, и моё поколение это помнит; в фашисткой Германии его имя каким-то боком было приклеено к штандартам национал-социализма. Полная чехарда. Сумбур. Если бы Ницше дожил до тридцатых годов 20-го столетия, он бы не понял, о ком идёт речь. Помните, у Достоевского в легенде о Великом инквизиторе ту мысль, что вернись Христос к людям, его бы опять распяли? Метко подмечено. А ещё можно словами Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». То есть, кто как хочет, так и трактует: хотим, назовём белое чёрным, хотим, чёрное белым, а потом ещё всё и перепутаем. Чтоб никто не понял. Так чужим разумом управлять легче. Логично, в самом деле. Логично, однако, и то, что если мы оставим тему личности Ницше как символ-идею чего бы то ни было и обратим внимание на его поэтические труды, то увидим парадоксальную ситуацию (а как может быть иначе, коль разговор о мастере парадоксов?!). Ницше-филосов, автор «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла» и т.д. в России любим и ценим, но его поэзии словно бы чуть-чуть не существует, она как бы уж совсем для гурманов поэтического жанра. В чём же дело? Всё очень просто – Ницше и не был хорошим поэтом. Он был великим поэтом. И этот парадокс объясним. В качестве стихотворца Ницше, на мой взгляд, уступает многим немецким авторам. Ему далеко до классической стройности и сентиментальной выверенности Гёте, граничащей порой с простотой, которая хуже воровства. Ему далеко до элегантной лёгкости Гейне, хотя пафосностью речей Ницше даёт тому фору. Музыкальная мастеровитость Рильке тоже не про него; но вот сила образности их очень роднит. И вот здесь именно секрет Ницше как поэта. Образность – хлеб поэзии. Рифма, ритм – столовые приборы, не само блюдо. Похоже, Ницше частенько ел руками! Оставаясь наедине с собой, можно и не соблюдать интеллектуального этикета. Многие нынешние поэты вообще орудуют пинцетами да ланцетами, при этом интеллектуальная вычурность становится мерилом смысла, то есть образность заменяется образованностью. Российский Интернет в самом деле переполнен опусами весьма мастеровитых поэтов, говорю об этом серьёзно, без какого бы то ни было ехидства. Проблема-то в том, что их произведения не звучат, они не создают видéний, картин. Безусловно, техногенная цивилизация и к слову относится техногенно, даже если она пытается говорить о душе. Но ведь прелесть вербальной культуры как раз в том, что слово должно порождать ассоциации, являть оттенки, вызывать молниеносные предчувствия в недосказанном, но точном. И вот здесь Ницше напрямую бьёт в цель. Казалось бы, при всей своей поэтической неуклюжести. При некоторой шаблонности родных немецких рифм. Но он достигает ярчайшей образности. Он, скорее, художник нежели поэт. Я бы даже осмелился заметить, что сила образности роднит его с полотнами Николая Рериха, мастера, которого я лично не очень принимаю, но мимо творчества которого пройти невозможно. Возьмём, к примеру, вот это стихотворение:
Ледник
В полдневный час, когда
Взбирается по склонам лето,
Мальчишка с утомлённым жарким взором:
Он что-то говорит,
Но мы лишь видим речь его.
Дыхание его озноб больного
Ночной порой.
Ледник, ручей, сосна
Ответствуют ему.
Но мы лишь видим их ответ.
И всё стремительнее вниз
Несётся водопад, рад встрече,
И белою колонной повисает,
От ревности дрожа.
И взгляд темней сосны и доверительней,
Как будто бы мигает
И между льдов базальта
Вдруг побьются блики света -- --
Такие блики видел я: и это что-то значит. -- --
Взгляд мертвеца вдруг
Просветлится снова,
Когда в тоске дитя его
Обнимет и поцелует страстно:
В последний раз ещё блеснёт
Огней холодных пламя, вспыхнув, взор
Мёртвого молвит: «Дитя!
Дитя моё, ты знаешь, я люблю тебя! -- --»
И с жаром молвит всё вокруг - - ледник,
Ручей, сосна - -
Лишь взглядами, но та же речь:
«Тебя мы любим!
Дитя, ты знаешь, все мы любим тебя!»
И он,
Мальчишка с утомлённым жарким взором,
Печальный поцелуй им шлёт
И льнёт к ним страстно,
И не уходит;
Туманом слово стекает
С уст его
Отравленное слово
«Приветствие моё прощанье,
И расставанье мой приход,
Я умираю юным».
Вокруг всё внемлет,
Сдержав дыханье.
Не слышно птиц.
Как будто бы ледник
Вот-вот сорвётся,
Дрожанье по горам идёт.
Мир стих,
Молчание кругом.
То было в полдень.
В полдневный час, когда
Взбирается по склонам лето,
Мальчишка с утомлённым жарким взором.
При первом прочтении не понимаешь, о чём речь. А потом – озарение: это летний день! Изящный отрок, которому отведено так мало времени жизни. Ницше вкладывает в этот образ всю свою тоску о конечности бытия. Он мифотворúт образ. У него обладают даром речи и ледник, и деревья, и ручей.
А вот сатирический опус, своей грубоватостью отсылающий нас к стилю повествования средневековья и ренессанса:
Древо осенью
Чего меня трясти, тупое племя,
Когда мне хорошо и в тишине:
Что за чудовищное наступило время
- Всё, вдребезги мой сон по вашей вине!
В чём смысл, слоны, ствола боданья,
Нельзя ль повежливей: Бам? Бам!
Так получите же ключом познанья
Налитóго по головам!
Заметьте, опять мифотворúт: дерево не просто говорит, оно кричит.
А вот здесь прекрасная роза предупреждает человека о своих шипах:
Роз букетик милых
Хочешь счастьем быть счастливым,
Будешь счастьем ты счастливый.
Хочешь роз букетик милых?
Так сорви их, если можешь.
Каждый шип, что острый ножик,
Непременно ранит кожу!
Моё счастье столь обманно,
Столь хитро, непостоянно!
Хочешь роз букетик милых?
Смысл тут не в том, что «не прикасайся ко мне!», а в том, что будь достойным меня, чтобы прикоснуться. Будь моего уровня. Будь моей крови. По всей видимости, Ницше таковых в своём окружении не видел. Или не хотел видеть. Но это не тема нашего разговора.
А вот элегантная миниатюра:
Венеция
Я на мосту стоял,
окутан карей ночью.
Мелодия лилась:
над дышащей рекою вдаль
из капли золотой.
И музыка, гондолы, фонари –
Всё опьянено в сумерки текло.
Душа моя, звучащая струна,
Всё пела, тронута неясным,
таинственно в песнь гондольера вплетена,
пред радостью цветною трепеща.
– Но кто-нибудь услышал ли её?...
Одиночество тема миниатюры. Поэт говорит о Венеции – карнавальном, масочном городе. В этом месте постоянного веселья и притворства ему нет места. Его взгляд скользит за отблеском заходящего солнца. Всё отдалено, всё на расстоянии, напоминая картины Брейгеля. Где человеческие игры и где Вселенная. Где люди и где Солнце. И где-то посередине он – поэт, мыслитель, бунтарь. О бунтарстве, пожалуй, следующий опус:
Все ценности не перевернуть ли?
Все ценности не перевернуть ли?
И то, что хорошо, не то, что плохо?
И Бог не выдумка ль
и беззаботный опыт дьявольских уловок?
Быть может, всё, в конце концов, не верно?
И коль нас обманули,
тем самым не обманщики ли мы?
И разве не должны мы лгать?
Против чего бунтовал? Против косной человеческой привычки больше верить, нежели проверять, ходить проторёнными путями, не смотреть на звёзды – вдруг туда лететь придётся?! Ницше говорит о том, что и мораль вещь живая, а не палеонтологический свиток переживших себя догмат. И слабый становится сильным, и сильный превращается в слабака. Да и весь 20-й век демонстрирует нам бесконечную мобильность ценностей; «что такое хорошо и что такое плохо» постоянно меняются местами. А уж 21-е столетие, в свете хотя бы тех политических событий, что потрясают околорусское государственное пространство, и вовсе задаёт крайний градус этой мобильности.
У человека, который понимает, что всё в человеческом мире относительно и даже зыбко, на мой взгляд, два пути. Первый, самый простой, опуститься на дно пессимизма, возможно, дойти и до самой глубины мизантропии. Чужд ли пессимизму был Ницше? Отнюдь. Пожалуйста:
Альбатрос
О, чудо! И он всё летит?
Всё ввысь, опять и снова?
Что гонит его прочь, что он спешит?
Что цель ему, что путь и что оковы?
Средь звёзд и вечности один,
Парит он в вышине, вдали от жизни,
Прощая зависти низин,
Которым он всегда был лишний.
Ах, альбатрос мой, альбатрос!
Любовь моя в дали небесной!
Твой путь источник моих слёз.
Я здесь, один, в низине тесной.
Второй путь: театрализация, и если не собственной жизни, то поучение других о том, что жизнь – театр и так далее. Здесь всё преувеличено, доведено до чрезмерности, и одновременно автор играет минимум аж три роли: наблюдающего (раз), видящего себя таким, каким быть не хочет (два) и видящего себя таким, каким быть должен (три).
Молитва к Зарнице
Ах, так ниспошлите мне безумье,
вы, силы небесные,
безумье, что меня заставит
поверить в себя!
Даруйте бреды и судороги,
внезапные прозрения и мрак,
запугайте стужей и зноем,
чтобы ни один смертный не знал такого прежде,
воем и снующими призраками,
ну же, заставьте выть, скулить и
пресмыкаться словно тварь:
так, чтобы я сам обрёл веру в себя!
О чём молитва? Я вижу (роль наблюдающего), что тот, кого я вижу (вторая роль), должен быть таким, каким я его себе представляю (третья роль). Это молитва о свободе. Почти о несбыточном. Потому что не каждому дано (или не каждый умеет) стать самим собой в условиях любого общества. Поэтому и молитва к заре, надежде нового дня нового человека. Свободного человека, то есть такого, каким я хочу быть, к примеру, так:
Ecce homo
Да! Я знаю своё племя,
Ненасытное как пламя,
И себя пожру я сам.
Свет лишь там, где я ступаю,
Тьма в мирах, что покидаю:
Пламень я, чего уж там!
Нет ничего крамольного в той мысли, что настоящий художник ищет себя среди задуманных и неизбежных личин всю жизнь. Это нормально. Без умения взглянуть на себя и мир из нескольких точек жизни постепенно, а то и одновременно, необходимое условие таланта. Пабло Пикассо своим искусством подтверждает это абсолютно. Единственно, Пикассо фиксировал человеческий мир, как он его видел. А у Ницше была личная цель преодоления себя. Увидеть себя другим. Он грезил о декорациях, среди которых его герой будет погибать по всем правилам старого театра – трагические ноты в голосе, крупные и красивые жесты, и он обязательно должен погибнуть – в этом кульминация жизни романтического героя.
Новый Колумб
Так сказал Колумб красавице:
"Генуэзцу ты не верь!
Всё в чужих морях скитается,
Знать не знает он потерь!"
Свет чужбин и мне милее!
Генуя на дне морском -
Сердце, вдаль! Рука, сильнее
Правь штурвал - а что же дом?
Ну-ка, все, держись покрепче!
Дома смыт волной порог!
От родных морей далече
Ждёт нас славы смертный рок!
У Ницше было только так. Горизонт, за которым исчезает бушующая жизнь. Остальные пребывают в суете и скуке. Что ж, у каждого свой выбор. Или каждому нужен свой психоаналитик, если хотите. Но мне кажется, тут всё несколько сложнее. Философ, мастер слова, что значит творец, Ницше ставил перед собой вопросы и отвечал на них. Возникал мощный мир интеллекта, куда создатель этого мира и приглашал зрителя, и предупреждал о том, что пьеса сложная, постановка причудливая, но всё это о человеческой жизни, а шире – о цивилизации, о том, к чему она пришла, о том, что же делать дальше. Фигура, силой ума и души сопоставимая с личностью Будды, да Винчи, Тесла и Фрейда, Фридрих Ницше до сих спор вызывает споры. Значит, его театральные горизонты оказались нашими подмостками. На которых до сих пор звучат призывы нового Колумба. К новым открытиям. Самих себя.
Ницше закончил свою историю в сумасшедшем доме. Ленин в мавзолее. Гитлер в яме. Кто из них был более сумасшедшим? И кто был провидцем? 170 лет назад в Европе родился человек, который оказался человечнее и живее всех тех, кто пытался осчастливить людей идеями равенства и превосходства. Декретами, автоматами, гулагами и бухенвальдами. И мне кажется, что спустя 114 лет после смерти Ницше будет актуальной попытка открыть его заново. Хотя бы для того, чтобы приблизиться к пониманию истинного значения свободы. Возможно, и не имеющей ничего общего с насаждаемой нынче демократией и так называемыми «западными» ценностями, о которых сам Ницше был не высокого мнения. Давайте учиться читать – вчитываться.
____________________________________________________________________________
Автор портрета Ф. Ницше Игорь Тишин.