Глеб ненавидел запах жженой проводки. Он всегда появлялся в его дешевой «хрущевке» за пару дней до того, как в дверь звонили люди в кожаных куртках. Но сегодня этот запах смешивался с ароматом дешевого виски и приносил странное спокойствие.
Он сидел за кухонным столом, покрытым выцветшей клеенкой, и смотрел на три предмета: пистолет, конверт и телефон. Пистолет был старым, «ТТ», с затертым до блеска стволом — память о Чечне. Конверт — плотный, бежевый, с сургучной печатью — пропуск в новую жизнь. Телефон — черный, без опознавательных знаков — приговор.
Глеб когда-то был «смотрящим» за этим районом. Потом стали приходить новые, более наглые, с кавказским акцентом и дорогими часами. Его отодвинули, но не убрали — оставили как старого, больного пса, который знает все лазейки. Он крышевал пару ларьков и мелких барыг. Этого хватало на выпивку и таблетки для больного сердца.
Всё изменилось две недели назад. Прямо перед его подъездом застрелили пацана по кличке Боцман. Боцман был его человеком, верным, как цербер. Пуля вошла точно в затылок — работа профи. Сразу после этого позвонили «старшие» с юга. Сказали коротко: «Боцман тянул одеяло на себя. Мы проверили. Ты следующий, если не принесешь извинения».
Извинения в их мире означали конверт с деньгами. И не просто деньгами, а такими, что Глебу пришлось бы продать квартиру, машину и еще залезть в долги к ростовщикам. Он понимал: даже если он отдаст всё, его всё равно уберут. Слишком много знал, слишком старая кость.
За окном выла сирена, где-то на соседней улице. Глеб сделал еще один глоток. В горле першило.
Внезапно телефон ожил. Короткая вибрация разрезала тишину, как лезвие.
— Слушаю, — хрипло сказал Глеб.
— Глеб Егорыч, это я, Косой, — голос был сдавленный, с помехами. — Они выехали к тебе. Трое. Будут через полчаса. Я слышал, они хотят взять тебя прямо тут, чтобы на районе показать, как надо старых псов валить. Глеб, у тебя есть «ствол»?
— Есть, — коротко ответил Глеб.
— Беги, Егорыч. Они не возьмут конверт. Они приедут за твоей головой.
Глеб отключил телефон и усмехнулся. Косой врал. Косой работал на новых. Скорее всего, он сидел сейчас в машине вместе с ними, и они слушали этот разговор в громкой связи, чтобы загнать зверя в угол, заставить дергаться и сделать ошибку.
Глеб взял конверт. Он был плотно набит купюрами. Там было ровно столько, сколько просили. Он сунул его во внутренний карман старого кожаного плаща. Затем взял пистолет, проверил магазин — полный. Щелчок затвора показался ему музыкой.
Вместо того чтобы бежать к черному ходу, он медленно прошел в прихожую и выглянул в глазок. Подъезд был пуст. Лампочка мигала, выписывая нервные тени. Глеб открыл дверь, вышел на лестничную площадку и, кряхтя, спустился на один пролет вниз, в квартиру этажом ниже. Там жила старая глухая бабка, которая уже месяц как лежала в больнице. Дверь была на соплях.
Он вошел в темную, пропахшую нафталином квартиру, подошел к окну, выходящему во двор, и раздвинул грязную штору.
Двор был залит тусклым светом фонаря. У самого подъезда стояла черная «Волга» без номеров. Из машины вышли трое. Короткие стрижки, черные куртки. В руках у одного блеснула глушилка.
Глеб видел их лица. Они шли уверенно, не оглядываясь, — хищники, привыкшие, что жертва дрожит.
— Ну что ж, пацаны, — прошептал Глеб, вынимая конверт из кармана.
Он разорвал его. Вместо денег оттуда посыпались старые квитанции за электричество, которые он предусмотрительно нарезал по размеру купюр. Он знал, что эти «волки» не умеют читать бумаги. Им важен был вес.
Глеб открыл форточку и аккуратно положил на подоконник пустой конверт. Затем прицелился.
Первый выстрел прозвучал глухо, заглушенный тряпкой, примотанной к стволу. Один из нападавших удивленно посмотрел на внезапно распухшую красную розу на груди и осел на асфальт, не успев даже вскрикнуть.
Второй дернулся, хватаясь за оружие, но Глеб был стар и хитер. Он ждал именно этого движения. Второй выстрел пробил руку, а третий — заставил тело дернуться в танце смерти.
Третий, самый молодой, с перекошенным от ужаса лицом, побежал. Он петлял, как заяц, но Глеб не торопился. Он дал ему добежать до арки, видя, как за ним захлопывается калитка. Там, за аркой, сидел Косой в машине. Глеб сделал четвертый выстрел, не целясь — чисто психологически. Молодой упал, споткнувшись о собственные ноги.
Глеб убрал пистолет в кобуру. Сердце колотилось, но рука была тверда.
Он спустился вниз, прошел мимо трупов к черной «Волге», открыл дверь. В салоне, трясясь, сидел Косой, сжимая руль так, что побелели костяшки.
— Глеб Егорыч... я ж тебя предупреждал... — заикаясь, выдохнул он.
Глеб сел на пассажирское сиденье, аккуратно закрыл дверь и посмотрел на парня. В глазах Косого плескался животный страх.
— Знаю, Косой, — спокойно сказал Глеб. — Ты мне даже помог. Сказал, что они хотят меня взять тут. Ты дал мне фору. Потому что если бы я ждал их в своей квартире, они бы меня просто расстреляли через дверь. А так — я выбрал место.
Глеб похлопал Косого по плечу.
— Вали отсюда. Скажи своим хозяевам: я принес им свой конверт. Только он не в деньгах, он в пулях. И я готов носить их еще столько, сколько нужно. Понял?
Косой судорожно закивал, не в силах вымолвить ни слова. Глеб вышел из машины, поправил плащ и, хромая, пошел в сторону освещенной улицы, где стоял его старый, ржавый «Москвич». Водить он любил только сам, не доверяя никому.
Он знал, что это еще не конец. Старшие с юга не простят потерю трех бойцов. Завтра будет новый звонок, новые угрозы. Но сегодня, в эту промозглую ночь, воздух пах свободой.
Глеб завел мотор и вдавил педаль газа в пол, исчезая в тумане, оставляя за спиной чужие трупы, чужой конверт и чужую войну. У него была еще пара обойм и хреновое сердце. Этого должно было хватить до утра.