Автор: Илья Титаренко
Сразу два фильма Кшиштофа Кесьлевского вышло на прошлой неделе в российский прокат как ретроспектива: «Короткий фильм о любви» и «Короткий фильм об убийстве». Исходя из метода мастера, КиноHunt посмотрел их, коротко рассказываем, почему убийство не всегда отличить от любви к человеку, и как одно может воскресить, а другое — уничтожить.
Долгое время Кесьлёвскому запрещали снимать так, как он хочет. Вместе с Анджеем Вайда он ушел из Союза кинематографистов Польши. Режиссер погрузился в депрессию, когда глава правительства Войцех Ярузельский 13 декабря 1981 года объявил военное положение. Звонки прослушивают, а забастовки заглушают. Постепенно Кесьлёвский отказывается от жанра кинодокументалистики и переходит к художественному полному метру. В 1988 году он снимает сразу два «Коротких фильма» — «о любви» и «об убийстве».
Поэтому удивляться, что режиссерский мир Кесьлёвского чем-то напоминает тексты русского мистика, писателя Юрия Мамлеева, где почти все — унылые, несчастные Шатуны Фёдоры Сонновы не стоит. Разочарование, отчаяние и зажеванный пленкой хлеб социализма. «Короткие фильмы» образуют своеобразный диптих, решаемый еще одной картиной о десяти обстоятельствах, в которые может попасть каждый — «Декалог». И «о любви» и «об убийстве» должны были называться попросту: «Декалог 5» и «Декалог 6».
Часть 1. «...Но убивают все любимых...»
«Короткий фильм о любви» существует на грани библейской притчи и мелодрамы. Молодой человек Томек (Оляф Любашенко) мило сталкерит соседку Магду (Гражина Шаполовская), пока живет у матери своего друга, уехавшего воевать в Сирию. Сделаем вид, что не заметили общее звучание имен Магды и Магдалины, блудницы у ног Христа.
И, действительно, героиня Шаполовской показана блудницей, обретшей в конце концов покой в не совсем адекватной ситуации. Она водит к себе парней, хотя взрослая. Для Кесьлёвского взросление равно черствости, разврату и другим колючкам, которые остаются на нашей душе со взрослением. Сначала Магда смеется над главным героем, со злости провоцирует его, выставляя матрас прямо перед окном. На глазах парня могла бы случиться близость с другим, но она еще и рассказывает о странном человеке, молодом работнике почты своему любовнику. Тот, в свою очередь, вызывает на драку. Томеку не страшно, и столкновение с реальностью, его изящная нежная душа не выдерживает. Ему не нужны ни близость, ни прикосновения, от которых он дрожит и не может выполнить грубое взрослое бремя — овладеть женщиной.
Томек напоминает линию Желткова из «Гранатового браслета» Куприна. Он подкладывает фальшивые извещения о деньгах и устраивается помощником молочника, чтобы видеть любимую женщину чаще. Пусть и за стеклом конторки и молочной бутылки. Звучит вечный, нежный мотив культового Збигнева Прайснера, напоминающий «Город золотой» группы «Аквариум», когда парень пытается выразить себя. И вроде бы ему удается, но он не выдерживает юношеского позора, за одну сцену прикосновения к женщине, в герое умирает «маленький принц», как говорил один из стендаперов. Любашенко играет человека попросту неспособного к злобе, живущего в кафкианском мирке, где самое интересное — учить языки и наблюдать за своей мечтой и музой. Недаром, возвращаясь из бара, пара так напоминает Сергея Есенина и Айседору Дункан, разница между которыми состояла в 18 лет. Томек умеет говорить по-болгарски, но язык плотской любви звучит невыученным уроком. Магда указывает на пару за соседним столиком, где «знают толк» в кадреже, и до самого страшного момента — попытки ухода через бритву — героиня не способна понять, что столкнулось с первым, самым сильным чувством, которое так легко разбить, вызвать разочарование и кровопускание...
В ее ожидании, зеркальности ситуации, Кесьлёвский придумывает гениальную сцену: Магда смотрит в телескоп Томека и пытается посмотреть его глазами на себя. Более ценного существа на земле, кроме героини, не было на свете.
Чувство чеховской, стыдливой комичности (какая олитературенная у нас сегодня рецензия получается, но недаром, что режиссер еще и кинодраматург). Даже на почте, созданной для передачи писем и сообщений, коммуникация едва ли устанавливается.
Принцип «испорченного телефона», дискоммуникации и антитезы во всем рождает чувство беззащитности, хрупкости. Польская действительность, в плохом смысле мещанская, снижает пафос, и над неясным завершением и традиционным скорее для массового кино открытым финалом, хочется улыбнуться.
Часть 2. «...Не всем палач воздаст...»
Три человека до, во время и после своего участия в жизни каждого: жертва, убийца и адвокат. Объективы наведены, и страшный польский мир «Короткого фильма об убийстве» с неподдельной достоевской хтонью проводит самостоятельный диалог с романом «Преступление и наказание». Недаром на первых кадрах дети бегут от повешенной кошки, а мышка плавает в луже...
Но в каком-то перевернутом виде. Исполнитель роли Петра Балицкого (Кшиштоф Глобиш), адвоката, так напоминает Смоктуновского, следователя Порфирия Петровича из фильма Льва Кулиджанова. Молодой праздно шатающийся Яцек Лазарь (Мирослав Бака) понемногу сходит с ума от гнетущего ощущения бездействия. Он не просто бездельник. Камера Славомира Идзяка как бы покрытая патиной от страшных снов, а ведь самые страшные сны, где вы не можете говорить, либо действовать.
Вот и Яцек единственное, что хранит, это небольшую фотографию маленькой сестренки Марэси, попавшей под трактор. Постоянный мотив слепого следования внутреннему страху. Он бы и рад помочь, но душа Яцека дика, и он попросту боится взаимодействия с людьми. Ему страшно показаться несовершенным, потому одна из первых сцен выводит героя на контраст с художником на площади. Едва ли Яцек может нарисовать дерево. А как жить в мире обычному человеку, без талантов, без стремлений? Бродить, как во сне, и кричать, лишь бы никто не трогал. Сохраняется душа потерянного в глобальном мире безразличия, с боязнью чувствовать хоть что-то. Чувствовать Яцеку больно. Невыносимо сложно. И это толкает его на разврат души, в нашем случае — убийство не очень-то приятного таксиста Вальдемара (Ян Тесаж), развратного и безразличного. Почему-то душа Яцека приговаривает не этого несчастного толстяка средних лет, любителя дешевой и быстрой работы проституток и своей машины, а самого себя. Сходство с проблематикой Алены Ивановны.
Почему нельзя убивать даже отвратительного человека, урода и обывателя?
Нельзя, и все тут. Убьешь себя. Чувство ненависти проникает в двойном, а то и тройном методе убийства: удушение веревкой, которую он доставал при маленьких девочках в кафе уязвляет. Водитель сигналит на пустыре, и потом эту сцену возьмут для «Северного ветра» во время убийства героини Софьи Эрнст.
Тайна смерти расширяется для Яцека Лазаря, он проваливается в бесконечность. Пытливо на него смотрят мертвые глаза водителя. Не выдерживая, абсолютно нелепо, сначала добивает булыжником, затем топит чужого себе таксиста.
В моменты общественного напряжения насилие — метод разгрузки.
И его подруга, кажется, проститутка (Эльшбета Хелман) призывает на скамью подсудимых, но без религиозных проповедей Сонечки Мармеладовой.
Дальше все прозаично. Все как у людей. Подружка сдала. Идеалист-адвокат не оправдал.
Но кто в итоге умер?
Таксист-пошляк? Да нет, он все такой же хам и может сидеть у вас во дворе, попивая, уже по состоянию здоровья, безалкогольное.
Потерянный студент? Да тысячи, погулять по коммунальным квартирам и общежитиям — найдутся истории и поизощреннее?
Умирает защитник, свет в его душе. Христологическая фигура, напоминающая еще и князя Мышкина. Адвокат-Христос Петр говорит: никогда со времен Каина еще наказание не приносило раскаяния преступника, осознания вины. А еще апостол Петр хранит ключи от того самого рая, куда отправляются все, кто домолился своим богам. И так он проводит Лазаря к спокойствию и духовной чистоте перед казнью. Происходит своеобразный дублет воскрешения Лазаря, библейского эпизода.
Перед нами выбитые из колеи люди, блуждающие по бывшим профессиям.
В XX столетии ты = твоя профессия. Теперь же случайный убитый, случайный убийца и случайный адвокат перемешаны в правильно унылом коктейле Кшиштофа Кесьлёвского.
Не может быть морального выбора, когда постепенно накапливается ощущение падающей пирамиды, чья верхушка давно затупилась и несется куда-то в ад, к убийствам, к бессмысленному разврату души и тела.
И на этом фоне умирает нежность. Остаются каменные истуканы, способные выжить при любом раскладе.
Вот как влияет время, время личного публичного заключения в тюрьме под названием мир.