Ричард Олдингтон "Самозванец Лоуренс: Человек и легенда".Часть 4. Глава 22. Последние годы жизни и гибель в мотоаварии

Предыдущие главы:

где автор констатирует, что герой его "автобиографического" расследования Лоуренс Аравийским на самом деле не был никаким героем, а скорее мошенником, все достоинства которого в основном заключались в таланте хорошего рассказчика,

и показал его:

• происхождение, как ребенка рожденного не в официальном браке
• влияние родителей
• детство
• учебу в университете с его достижениями и увлечениями
• путешествия по северной Франции и Ближнему Востоку для сбора информации для своей будущей диссертации «Замки крестоносцев”. Защита диссертации.
• участие в первой археологической экспедиции на севере Сирии, во время которой Лоуренс продолжил знакомство с регионом, а также проявил свои гомосексуальные наклонности в связи с арабским подростком Дахумом.
• участие во второй археологической экспедиции там же на севере Сирии в Кархемише, - лучшие годы жизни, как потом вспоминал Лоуренс, а также в топографических съемках на Синае, позволивших потом Лоуренсу с началом Первой Мировой войны поступить на службу офицером генштаба.
• психологический портрет
• попадание на службу в разведку, сперва в лондонском офисе, а потом в Каире вместо боевых частей в Европе
• реальное участие в подготовке Арабского восстания против турок
• прибытие в армию Фейсала в Хиджазе и фактическое уклонение от битвы по взятию Ваджха - порта на Красном море
• участие на второстепенных ролях в партизанских набегах на Хиджазскую ж/д и взятии Акабы.
• малоэффективность боевых действий арабских формирований и жестокость диверсий на ж/д дороге.
• реальное влияние "арабского восстания" на войну с Османской империи и результаты взятия Тафиле
• основные силы, стоящие за взятием Дамаска, а также интриги Лоуренса против французов в части передачи им контроля над территориями по соглашениям Сайкса-Пико.
• ход Парижской мирной конференции и попытки англичан в том числе Лоуренса не допустить передачи под контроль французов территорий на Ближнем Востоке
• знакомство на Ближнем Востоке с американским журналистом Лоуэллом Томасом, лекции и фильм которого сделали Лоуренса известынм и популярным сперва США, потом в Великобритании и другом англоязычном мире.
• работу после демобилизации в качестве советника главы министерства колоний
• написание, подготовку и издание своей книги "Семь столпов мудрости" - в полном и сокращенном варианте, а также пиар этого произведения
• женоненавистничество и склонность к гомосексуализму
• поступление рядовым на службу в Королевские ВВС и причины побудившие сделать такой дауншифтинг.

Перейдем к последней главе:

Часть 4. Глава 22. Последние годы жизни и гибель в мотоаварии

История зачисления Лоуренса в ряды Королевских ВВС описывалась в разных, более или менее романтизированных версиях, и не менее романтичной была его собственная, и нам повезло, что у нас есть хотя бы основные факты от очевидцев. Пожалуй, самый поразительный факт, который всплывает первым, заключается в том, что ВВС не хотели Лоуренса, пытались отказать ему, и его навязали им по указанию высшего руководства, затем им удалось от него избавиться, а через два года его навязали во второй раз. Кто был этим «высокопоставленным лицом»? Во втором случае это был Стэнли Болдуин, которого заставили Бернард Шоу и Бухан; в первом случае это не было раскрыто, или мне не удалось это выяснить. Но это должен был быть кто-то на высокой должности, поскольку вице-маршал авиации пишет, что ему «приказали» (и с негодованием подчеркивает это слово) принять Лоуренса в Королевские ВВС. Сэр Оливер Суонн далее пишет, что он ненавидел это дело, о котором ничего не было известно, и препятствовал любым контактам с Лоуренсом и от Лоуренса. Несмотря на это, Лоуренс, будучи рядовым 2-го класса, продолжал писать письма вице-маршалу авиации, которые представляют собой странное сочетание дерзости и отвратительности. Что касается штаба Королевских ВВС, сэр Оливер сообщает нам, что он и только он занимался вопросами поступления и передвижения Лоуренса.

Что произошло дальше, долгое время было известно лишь по намекам в письмах Лоуренса и романтическим версиям, не заслуживающим упоминания, за исключением того факта, что мы снова видим Лоуренса в его старой игре — приукрашивании и искажении правды. К счастью, в 1951 году в газете Sunday Times был опубликован рассказ о том, что произошло на самом деле, от человека, который в то время был главным офицером по проведению собеседований в лондонском вербовочном пункте, а сейчас широко известен как писатель, У. Э. Джонс. Он начинает с того, что правила вербовки тогда были настолько строгими, что никто не мог попасть в ВВС, не раскрыв свою настоящую личность. В старой регулярной армии практиковалось принимать любого, в остальном соответствующего требованиям, новобранца, не задавая ему вопросов о его настоящем имени. Похоже, Лоуренс, возможно, не знал, что этот старый обычай не применялся в новых ВВС. Во всяком случае, когда он явился к мистеру Джонсу в состоянии сильного волнения под именем Джон Хьюм Росс, офицер получил предупреждение от своего старшего сержанта о том, что новобранец кажется «подозрительным человеком». Его фотографии не было среди фотографий людей, разыскиваемых Скотланд-Ярдом, но ему сказали, что он должен предоставить «рекомендацию от своего последнего работодателя, характеристику и свидетельство о рождении». Пока Лоуренс отправился за этими документами, Джонс узнал из Сомерсет-Хауса, что Джона Хьюма Росса не существует, и, поскольку рекомендации Лоуренса оказались подделками, старший сержант «вывел его за дверь».

«Росс» вскоре вернулся с приказом о зачислении, «подписанным очень высоким органом», но теперь врачи Королевских ВВС отказались принять его. Мистер Джонс попросил его осмотреть «шрамы от порки», которые «Росс» отказался объяснить, но никаких других ран не упоминается. После доклада мистера Джонса командир позвонил в Министерство авиации и вернулся с довольно зловещим замечанием, произнесенным «очень серьезно»:

«Смотри под ноги. Это Лоуренс Аравийский. Пропусти его, а то получишь по голове.»

Последняя фраза здесь — профессиональный сленг, означающий «быть уволенным». Врачи по-прежнему отказывались принять «Росса», и в конце концов его пришлось одобрить «стороннему врачу». Лоуренс, после разговора, отправился на станцию Аксбридж, оставив после себя «воспоминание о холодном, липком рукопожатии». Теперь все в вербовочном пункте знали, кто такой «Росс», и мистер Джонс позвонил вербовщику в Аксбридже, чтобы предупредить его о том, кто приедет:

"… потому что к этому времени Лоуренс ясно дал понять, что у него нет времени на младших офицеров. Лоуренс сам вскоре позаботился о том, чтобы все знали, кто он такой".

Итак, если сложить воедино факты о том, что офицеры Королевских ВВС в Аксбридже с самого начала знали, кто такой «Росс» (хотя Лоуренс, в угоду собственному мифу, позже утверждал, что это не так), и о том, что ВВС не хотели его брать, то становится очевидным, почему Росс и его отряд прошли столь суровую подготовку и изнурительные учения. Лоуренс подробно описал все это в «Монетном дворе», но отголоски его переживаний и жалоб можно найти в его письмах. Он без обиняков сообщил Свонну, что тяготы армейской жизни беспокоили его больше, чем он ожидал, но он надеялся привыкнуть к тому, что все будут у него на побегушках. Несколько дней спустя, в письме Эдварду Гарнетту, Лоуренс рассказывает, что положил письмо критика в карман, когда пошел кормить лагерных свиней, и прочитал его на крыше свинарника. Он с горечью сравнивает эту ситуацию с предложением стать редактором журнала под названием Belles-Lettres. Прошел месяц, а Лоуренс все еще не мог забыть унижение, которому его подвергли в свинарнике, но, избавившись от тягот новобранческой службы, он теперь жаловался, что они целыми днями маршировали на плацу. Если не считать парада в свинарнике, я не припомню, чтобы Лоуренсу поручали что-то такое, чего не делали все пехотинцы-новобранцы военного времени — как рядовые, так и курсанты, — хотя, возможно, его и гоняли в хвост и в гриву, что было довольно тяжело для тридцатипятилетнего мужчины.

Даже после того, как Лоуренса перевели из Аксбриджа в более привычную обстановку Фарнборо, он продолжал жаловаться на свою новую жизнь. В одном из писем Бернарда Шоу по поводу «Семи столпов мудрости» Лоуренса спросили, чем ему приходится заниматься в Королевских ВВС, и в ответ он пустился во все тяжкие. На следующее утро после Рождества Лоуренсу приказали мыть посуду в сержантской столовой, где он обнаружил тарелки, покрытые маслом и томатным соусом, и холодную воду для мытья. Днем он поехал на мотоцикле в Оксфорд, чтобы посоветоваться со своим другом доктором Хогартом по поводу сокращения его великой книги. Он жаловался, что в течение трех недель его использовали как мальчика на побегушках, а также заставляли выполнять все прочие мелкие поручения в лагере». В то время Лоуренс все еще планировал опубликовать свою книгу, и, очевидно, его все больше раздражало, что с ним обращаются как с рядовым летчиком 2-го класса, не предоставляя ему тех небольших, но очень ценных привилегий, которые полагаются опытным, особо ценным или особо отличившимся летчикам, — например, освобождения от нарядов и построений.

По странному совпадению, в то самое утро, когда Лоуренс писал это письмо Бернарду Шоу, одна из лондонских газет сообщила, что некоронованный король Аравии вступил в ряды Королевских ВВС, «стремясь обрести мир» и «получить возможность написать книгу». Секрет его инкогнито хранился от общественности чуть больше четырех месяцев. Но как газета узнала об этой «истории», слухи о которой, судя по всему, дошли до нее 16 декабря или около того, незадолго до рождественских праздников, когда газеты не так активны? По словам Лоуренса, один из офицеров узнал его и продал информацию «за тридцать фунтов» — и это был тот самый офицер, которого он знал еще с войны. Если это правда, то это был бы поистине драматический случай: бывший ученик продал за тридцать бумажных фунтов секрет, который Лоуренс так стремился сохранить, что, поступая на службу, на всякий случай взял с собой официальный документ, подтверждающий его полномочия в качестве полномочного представителя при дворе Хусейна, в котором в 1921 году по-прежнему значились его награды — орден Бани и орден «За выдающиеся заслуги». Но если офицеры с самого начала знали, кто такой Лоуренс, почему они так долго ждали, прежде чем удовлетворить свою жажду наживы этим предательством в духе Иуды? Мог ли офицер пойти на такое, ведь продажа даже такой незначительной информации технически является серьёзным правонарушением, не говоря уже о том, что в офицерской среде это сочли бы бесчестным поступком? И стоила ли эта новость таких усилий со стороны репортёра? Сомневаюсь. Сэр Оливер Суонн говорит, что информация о службе Лоуренса в Королевских ВВС была раскрыта «исключительно из-за халатности Министерства по делам колоний и из-за того, что Лоуренс, к несчастью, любил напускать на себя таинственность». Была ли эта огласка оплошностью или частным информационным вбросом? Трудно поверить в халатность Министерства по делам колоний, если учесть, что сложно найти более скрытных администраторов, чем британские госслужащие, которым не доверена ни одна государственная тайна. Любопытно, что этот неназванный офицер не только узнал Лоуренса, но и смог сообщить газете одну из причин, по которой Лоуренс пошёл в армию, — он тогда в частном порядке говорил своим друзьям, что хочет «мира» и «возможности написать книгу». Как «офицер» узнал об этом?

Итак, Лоуренс действительно почти каждый вечер делал заметки для книги о своей службе в Королевских ВВС, о чем он сообщил сэру Оливеру Суонну — то ли в качестве угрозы, то ли в качестве обещания. Неизвестно, что именно — этот факт, комментарий в газете, оба этих фактора или что-то еще — заставило неназванного «высокопоставленного чиновника» передумать и согласиться с тем, что Лоуренса следует уволить. Но факт остается фактом: было принято решение его уволить. Говорят, что официальное объяснение, предоставленное Лоуренсу, сводилось к тому, что из-за его известности офицерам было сложно с ним работать, а его дружба с высокопоставленным офицером Королевских ВВС, предположительно Тренчардом, также осложняла ситуацию. Эти причины кажутся неубедительными и довольно несправедливыми, особенно если учесть, что, по словам У. Э. Джонса, местные офицеры давно знали Лоуренса. Глубокая неприязнь к Лоуренсу и его уловкам, с помощью которых он попал в Королевские ВВС, о чем говорил сэр Оливер Суонн, могла быть более весомым мотивом. Как и следовало ожидать, Лоуренс воспринял это как вызов и со всем своим упорством и талантом интригана принялся за восстановление на службе.

В январе 1923 года, вскоре после увольнения, Лоуренс обратился с просьбой об этом к секретарю начальника штаба военно-воздушных сил. Судя по не слишком обнадеживающему тону письма, он скорее хотел зафиксировать свою просьбу на бумаге, чем всерьез надеялся, что она будет удовлетворена. Его психологические и семейные проблемы никуда не делись, и к началу марта (1923 года) Лоуренс вернулся в ряды Королевских ВВС, на этот раз в качестве члена Королевского танкового корпуса. По его словам, все это время он слонялся по Лондону. Его перевели в Вул в Дорсетшире, недалеко от дома тогда еще живого Томаса Харди и от земель, принадлежавших родственникам его отца. Там он снял и обставил небольшой коттедж под названием Клаудз-Хилл, чтобы проводить там свободное время и жить после выхода на пенсию.

Отныне жизнь Лоуренса была как никогда разделена между рутинной солдатской службой в мирное время в казарме, где царила всепроникающая атмосфера человеческой неразборчивости, и его литературно-эстетическими интересами, а также многочисленными знаменитостями, которых он так тщательно обхаживал. Таков был тупик, в который его завели сложные обстоятельства, связанные с семьей, невроз и тщеславие, которое он пытался скрыть за масками и уловками. Писатели, которые настолько отождествляли Лоуренса и все его поступки с собой, что с раздражением реагировали на любой факт, который хоть как-то бросал тень на их кумира, любят утверждать, что он был «совершенно счастлив» все двенадцать лет службы в армии. В этом утверждении есть доля истины, если ограничиться периодом службы в Крэнвелле и Кэттуотере в 1930-х годах, когда он смирился со своей участью, занимался испытаниями скоростных катеров и пользовался благосклонностью, если не сказать обожанием, своего командира и его жены. Перемены видны в бесконечной череде его фотографий, на которых он предстает в разных образах: от уродливого псевдоараба с впалыми щеками на фотографиях с Мирной конференции до круглолицего, пухлого, довольного жизнью паренька в свитере с высоким горлом, стоящего на выступающей причальной тумбе в тщетной надежде казаться таким же высоким, как долговязый Лиддел Харт. Но прошло немало лет, прежде чем он достиг относительного успеха.

В одном из нежелательных писем Лоуренса из Аксбриджа сэру Оливеру Сванну он с пафосом писал о пятнадцати несчастных часах, которые проводил там ежедневно, и с сожалением вспоминал пять недель изнурительной работы, часто до восьми вечера, в том числе тяжелой физической. В Вуле он обнаружил, что, по крайней мере, большую часть этой работы выполняли дежурные, а не новобранцы, что вновь заставляет задуматься о том, не подвергали ли его взвод в Аксбридже суровым испытаниям в надежде, что он добровольно уволится. Кроме того, в лагере в Вуле было больше предметов первой необходимости, таких как еда и топливо, одеяла и душевые, а также библиотека. Несмотря на это, высказывания Лоуренса о жизни в Вуле в целом не очень-то свидетельствуют о том, что он был так уж счастлив, отказываясь от легкой работы.Он драматично заявил Лайонелу Кёртису, что его цель — «умственное самоубийство» и что через семь лет никто не сможет предложить ему ответственную должность, упуская из виду тот факт, что после того, как он отклонил щедрое предложение мистера Черчилля, вряд ли кто-то из официальных лиц стал бы ему перезванивать.. Шесть месяцев спустя он написал Грейвсу, что обрел "душевный покой" (не так ли?), смирившись с неприятностями жизни и позволив своему разуму успокоиться. И это вылилось в отчаянный крик Кеннингтону в ноябре 1923 года, в котором он заявил, что ненавидит Армию. Каким же непреодолимым, должно быть, был невроз навязчивости, который заставлял его мириться со столь отвратительным окружением.

В августе 1924 года он пожаловался леди Сэндвич, что его участок занимает одну двадцатую часть армейской хижины, и сказал, как сильно ему не нравятся шум и оживление, особенно потому, что он любит тепло и цвет. Даже после того, как он вернулся в Королевские ВВС, он мог написать, что (в декабре 1927 года) прожил пять лет в казармах и никогда по-настоящему не ладил с людьми, с которыми общался, о чем, однако, он изменил свое мнение четыре года спустя. В его неопубликованных письмах из Индии содержится множество жалоб на службу в Королевских ВВС. Сколько бы мы ни делали скидку на настроение сверхчувствительного человека и нарочитый пафос того, кто намеренно создавал свои стилизованные автопортреты, вывод напрашивается сам собой: он по-настоящему смирился со своим относительным благополучием только в 1930-х годах, но даже тогда обманывал себя и своих друзей ностальгическими мечтами о высоких должностях, которые ждали его, если бы он только соблаговолил их принять. Несмотря на постоянные перемены в образе жизни, он всегда был очень сосредоточен на себе. Из Вула он писал Лайонелу Кёртису красноречивые письма, целиком посвященные ему самому.

Как и следовало ожидать, он породил множество новых «историй» о своей жизни в армии; появилась даже обновленная и переработанная версия истории о приветствии, жертвой которой на этот раз стал неназванный генерал-майор, имевший наглость желать получить экземпляр «Семи столпов» и грубо обращаться с Лоуренсом Аравийским в его военной форме. Но теперь это можно принять как данность и отбросить как неизбежное. Тем не менее, свидетельства очевидцев о его поведении в рядах противоречивы. По словам г-на А. Э. Чемберса, который находился в одной хижине с Лоуренсом во время его первого периода службы в Королевских ВВС (этот авиамеханик настолько освоил жаргон Мастера, что описывал его как «чистоплотного»), Лоуренс был «замыкающим солдатом», который всегда входил в состав нечетного числа, чтобы не перемещаться, когда отряд формировался по четыре человека. Он ненавидел строевую подготовку, всегда старался уклоняться от дежурства у костра и резко осуждал двухчасовую рутину на кухне, связанную с чисткой картофеля, как пустую трату времени – чувства, разделяемые примерно 99,9% всех рядовых, если вообще найдутся такие эксцентрики, которые получают удовольствие от этих тяжких страданий. Ночью Лоуренс был беспокойным, его мучили кошмары о каком-то неопределенном «ужасном событии» военного времени; после чего он вставал и бродил по лагерю в темноте. В свете этих свидетельств, кажется, есть явно оптимистичный оттенок в убеждении капитана Кирби, что Лоуренс прошел свой второй курс строевой подготовки (в танковых войсках) «с энтузиазмом». По словам г-на А. Л. Диксона, капрала в танках, Лоуренс (тогда Т. Э. Шоу) был «несчастливым человеком» в течение первых двух-трех месяцев в лагере Бовингтон (Вул), поскольку он ненавидел рутину, бесконечные тренировки и караульную службу.

Для него стало огромным облегчением, когда после первых шестнадцати недель службы в танковых войсках ему досталась «комфортабельная» работа кладовщика и клерка у квартирмейстера. В этой кладовой он работал над корректурой «Семи столпов». Настоящим облегчением для него были письма друзей, побеги на мотоцикле «Броу» (за обладание которым солдаты уважали его гораздо больше, чем за его репутацию Лоуренса Аравийского), и прежде всего, часы, которые он мог проводить в своем коттедже, который он постепенно ремонтировал и обустраивал с помощью сержанта-сапера и денег от продажи своего золотого арабского кинжала мистеру Кертису. Там он постепенно разместил свои книги и картины, пластинки и граммофон с длинным прямым рупором, волоконными иглами, специальным звуковым ящиком и графитовой пудрой. В целях экономии он заказал широкую каминную полку, сделанную точно на нужной высоте, чтобы использовать ее как стол для еды стоя; там он угощал своих друзей-солдат грубой пищей, состоящей из фаршированных оливок, соленого миндаля, печеной фасоли и «собственного китайского чая Т. Э.». Вероятно, это был чай, присланный из магазина Fortnum and Mason's Шарлоттой Шоу, которая также отправляла в Клаудс-Хилл шоколад из магазина Gunter's, а на Рождество – ветчину, выращенную на персиковом корме, и паштет из фуа-гра.

В подтверждение этой аскетичной диеты мы узнаём от Грейвса, что Лоуренс питался в основном хлебом и маслом и предпочитал воду всем остальным напиткам. Именно в тот период, когда он был кладовщиком в Бовингтоне и питался так, как описано выше, Лоуренс однажды сказал Грейвсу, что со среды по субботу он съел только немного шоколада, апельсин и выпил чашку чая. И снова, в то самое время, когда он развлекал рядовых солдат в Клаудс-Хилле, он заверил Грейвса, что еда — это интимное дело, которое следует совершать в уединении маленькой комнаты. Иногда он снисходительно ел яблоко на публике, но мог оскорбить грубоватых чувственных людей своим сочетанием утонченного аскетизма и учтиво изысканных оксфордских манер. Так, будучи «чрезвычайно чутким и добрым», он принял приглашение на званый ужин, где ни разу не посмотрел ни на хозяйку, ни на кого из других гостей, отказался пожать кому-либо руку, ничего не сказал и отказался есть. Говорят, между ним и его хозяйкой произошёл следующий диалог:

* "Закуски?"

"Нет, спасибо."

"Суп?"

"Нет, спасибо."

"Херес?"

"Нет, спасибо."

"Воды?"

"Нет, спасибо."

"Рыба?"

"Нет, спасибо."

"Но вы же наверняка собираетесь есть куропаток?"

"Можно мне, пожалуйста, немного жареной картошки?"

"Но вам обязательно нужна эта вкусная птица, мистер Шоу."

"Правда, нет, спасибо."

"Но вы вообще едите обычную еду?"

"Часто."

"Что вы обычно предпочитаете?"

• Шоу почувствовал, что это забавно. Он сказал правду.

"Чай и пачки."

«Что такое «пачки», мистер Шоу?»

* Он объяснил, неподвижно сидя на стуле, руки неподвижно сцеплены на коленях.

«Извините, мистер Шоу, у нас здесь нет столовой, поскольку вы, очевидно, предпочитаете свою еду».

Генри Уильямсон, рассказывающий эту историю с негодованием, замечает, что рассказ «в том виде, в котором его рассказывает добрая женщина, — это, конечно, самокритика, которую она, возможно, когда-нибудь осознает. Но я, честно говоря, этого не вижу. Мне кажется, она замечательно сдерживала свой гнев, несмотря на необоснованные и невоспитанные провокации.

Даже его искренние пожертвования были омрачены чрезмерной щедростью или покровительством и желанием унизить кого-то, а не только желанием помочь несчастью. Даже его успешная попытка добиться лечения хромого сержанта у сэра Герберта Баркера, которая осуществлялась через Бернарда Шоу, была смешана со злобным удовольствием от того, что он выставлял лагерного врача в невыгодном свете. Его сострадание было столь же расчетливым, как и лесть, а отбить охоту у Королевского медицинского корпуса было так же важно, как и исцеление больных.

Именно в период пребывания в лагере Бовингтон Лоуренс начал немного подрабатывать переводами, что подтверждает замечание Грейвса о том, что «он очень старался не заработать ни копейки ни на одном из своих произведений». Лоуренс говорит о переводе французских книг (во множественном числе), но единственная зафиксированная работа — это «Гигантский» Адриена Ле Корбо, опубликованная издательством Джонатан Кейп в переводе Дж. Х. Росса.

Лоуренс сказал Грейвсу, что у него были и другие псевдонимы, помимо Росса и Шоу, но не уточнил, использовались ли они в литературных или иных целях, и предупредил Грейвса не упоминать об этом факте, если это вообще правда. Очевидно, что благодаря мистеру Кейпу и Эдварду Гарнетту у него было много заказов на перевод с французского. И действительно, он утверждал, что в разное время «много переводил».

То ли из-за лени, то ли из-за псевдоаристократических предрассудков, Лоуренс всегда возражал против работы за деньги. Он был вполне готов к пенсии, уверял он Бернарда Шоу, но ненавидел саму идею «зарабатывания денег». Удивительно, что человек может говорить такие вещи и оставаться безнаказанным, хотя, несомненно, Бернард Шоу как коммунист в принципе одобрил бы это, хотя на самом деле сам он был огромным трудолюбивым человеком. Лоуренс зашел так далеко в своей лени, что выпустил свои «Семь столпов» без указателя, придумав одно из своих нелепых оправданий: он никогда не пользовался указателем ни к одной исторической книге! Что лишь доказывает, что он никогда не занимался серьезной литературной работой. Современное медицинское мнение несколько изменилось в отношении последствий длительной малярии, которая (загадочным образом) поражает целые сообщества, а не отдельных людей: иначе лень можно было бы, по крайней мере частично, связать с этой болезнью. И, конечно же, шум и беспорядочность казарменной обстановки — ужасная среда для любой интеллектуальной работы; фактически, большую часть своей литературной работы в это время он, должно быть, выполнял в хранилище квартирмейстера. Вклад Лоуренса в развитие литературы в этот период заключался в том, что он рекомендовал Кейпу роман Роя Кэмпбелла «Пылающая черепаха», сценарий которого Лоуренс видел в студии Августа Джона. В разное время он написал несколько рецензий, а также предисловия к «Аравийской пустыне» и «Сумеркам богов» Ричарда Гарнетта.

О «Монти» мало что можно сказать, поскольку он до сих пор окутан аурой таинственности и эксклюзивности, потускневшей со временем и растущим безразличием. Сценарий был передан Гарнеттам, авторские права — брату Лоуренса, но, по-видимому, также и начальнику штаба Королевских ВВС. Публикация была обещана на 1950 год, но в 1953 году кажется такой же далекой, как и прежде. Тайное распространение и обсуждение этой работы на долгие годы обеспечивало Лоуренсу хобби. В письмах упоминается, что ее читали по меньшей мере восемнадцать человек, и она продолжала рассылаться и в 1934 году. По сути, это отполированный дневник Лоуренса о его опыте в Аксбридже, включающий самые непристойные «непристойности», которые он смог найти, и несколько совершенно неуместных попыток красивого письма. Его ненависть к женщинам в сексуальном плане выражена там, как он мог бы выразиться, пронзительно. Книга никогда не будет опубликована в полном объеме, и даже если бы это произошло, она, вероятно, разочаровала бы большинство читателей, за исключением тех, кто твердо решил поклоняться всему, что делал «Т. Э.».

Ходят слухи о том, что Лоуренс составил антологию. Может ли это быть сборник почти забытых стихотворений, вырванных из страниц номеров журнала «The English Review» за период с февраля 1913 года по март 1914 года и хранящихся в библиотеке Клаудс-Хилл?

Если мне кажется, что я слишком много внимания уделяю этим литературным занятиям, то это потому, что Лоуренс искренне уважал литературу и, прежде всего, поэзию, в которой его должным образом поддерживал его друг-коммунист Шоу, считавший поэзию продуктом бренди и сигар. Лоуренс со своим чрезмерно самодовольным самомнением воображал, что, размышляя, он сможет прибавить локти к своему умственному росту и сознательно сделать себя «титаническим» писателем. Лоуренс испытывал тягу к писательству, но не был писателем. У него не было творческих способностей, и он зависел от опасностей своей жизни в поисках материала. Благодаря силе воли, мастерству интриг и способности к раболепному обожанию князя Мекки, он навязал себя современникам как литературный гений. Все это было искусственно, и он знал и признавал это, но его неумолимое самомнение требовало постоянной дани в виде бесполезного благовония. Какова ценность вымогаемой похвалы и снобизма? Но в мире литературы ему многое простят, quia multum amavit.

Лоуренс считал, что его «будущему биографу» будет очень трудно объяснить, почему он так сильно предпочитал Королевские ВВС армии. Причина довольно проста: Королевские ВВС пытались не пускать его туда, и его маниакальная воля не давала ему покоя, пока он не вернулся. Он признался Джону Бучану, что пошел в танковые войска только с надеждой вернуться в Королевские ВВС, и когда, после бесконечных попыток и угроз самоубийства, ему удалось вернуться, он признался Гарнетту, что теперь, находясь в Королевских ВВС, он перестал об этом заботиться. Совершенно верно — важна была не жизнь или служба, а победа над теми, кто ему помешал. Еще в апреле 1923 года он обратился за помощью в этом направлении к своему верному покровителю Хогарту, который в этот раз ему не помог. Затем Лоуренс излил облако пафоса; он заявил, что всякий раз, когда он видит члена Королевских ВВС, находящегося на улице в военной форме, он почувствовал странную тоску по дому, хотя до этого Королевские ВВС мало что сделали, чтобы заслужить от него такую ​​сентиментальную тоску. Затем Бернард Шоу написал Стэнли Болдуину, пытаясь добиться для Лоуренса пенсии, что, очевидно, было тщетной попыткой, поскольку это могло стать началом довольно опасного конфликта. В марте 1924 года Лоуренс снова написал в Совет ВВС с просьбой о восстановлении в должности, и снова получил отказ. В начале 1925 года он начал предпринимать новые попытки, написав лорду Тренчарду и поблагодарив сэра Эдварда Марша за встречу с Черчиллем, который, как он думал, мог бы обратиться к сэру Сэмюэлю Хоару, в то время министру авиации. Но либо Черчилль ничего не сделал, либо Хоар не согласился, поскольку Лоуренсу был отказано в третий раз. После этого он написал сентиментальное письмо, в котором говорил, что тоскует по Королевским ВВС. Месяц спустя он написал Гарнетту в сварливом стиле: «Я собираюсь уйти, но в своей обычной комической манере я закончу переиздание и расправлюсь с Кейпом, прежде чем спрыгну!» На случай, если это покажется двусмысленным, он написал в ноябре 1925 года, после восстановления в должности: «Я решил в Бовингтоне прийти к естественному концу примерно на Рождество».

Эдвард Гарнетт, которому была высказана угроза, связался с Бернардом Шоу, который написал премьер-министру (Стэнли Болдуину) о запланированном самоубийстве, угрожая ему ужасным скандалом, который станет еще хуже после того, как книга Лоуэлла Томаса сделает Лоуренса таким героем. Джон Бухан также вмешался, после чего Болдуин слабо уступил и приказал восстановить Лоуренса в Королевских ВВС, еще раз продемонстрировав великий принцип британского правительства, который заключается в том, чтобы поддаваться угрозам или насилию, то, что отвергается разумом и справедливостью. Изначально было ошибкой позволить Лоуренсу попасть в ряды службы, где старшие офицеры явно не хотели его видеть. Но раз уж он попал в ВВС, было бы несправедливо его выгонять, ведь он не совершил ничего такого, что требовало бы даже незначительного наказания, не говоря уже о столь суровом, публичном и унизительном. Вернуть его в Королевские военно-воздушные силы было бы вполне справедливо, но то, как Болдуин позволил это сделать, лишь усугубило изначальную ошибку. Вероятно, это была самая сложная интрига Лоуренса: ему потребовалось два года и четыре месяца, чтобы добиться успеха, напугав премьер-министра угрозой, что рядовой танковых войск покончит с собой, если ему не дадут то, что он требует. Ему можно только поаплодировать.

Его первое сохранившееся письмо из кадетской школы в Крэнвелле, Линкольншир, адресованное рядовому танковых войск, позволяет нам на мгновение заглянуть в закулисье его фабрики легенд и показывает, с каким рвением он стремился завоевать хоть какую-то известность среди рядовых, в то время как среди писателей, оксфордских преподавателей, политиков и широкой публики он пользовался громкой славой. Его направили на базу Королевских ВВС в Уэст-Дрейтоне (Ноттингемшир), и по прибытии к нему сразу же обратился сержант-летчик со словами: «Привет, Росс», на что «дежурный по коммутатору», который «случайно» проходил мимо сержанта, сказал: «Да ладно... это не Росс. Я был в Бовингтоне, когда он приехал, и это полковник Лоуренс». Далее следует одна из «восхитительно забавных» сцен с участием Лоуренса и военного врача, за которой следует разговор с адъютантом штаба, который не узнал его, пока Лоуренс не сказал: «Если бы тебя звали Баггинс, а я называл бы тебя Биллом... после чего адъютант штаба «завопил от радости, узнав мои имена, и угостил меня чаем». То, что сержант, знавший Лоуренса по службе в Аксбридже или Фарнборо, был переведен в Уэст-Дрейтон и случайно встретил там Лоуренса и узнал его, было своего рода совпадением, но это совпадение становится чудом, когда выясняется, что человек, служивший с Лоуренсом в танковых войсках в Бовингтоне, был переведен в Королевские ВВС и случайно оказался рядом с сержантом, чтобы дать Лоуренсу из Аравии подсказку, а еще более невероятное совпадение — это то, что адъютантом Лоуренса оказался его старый друг Баггинс. Детское тщеславие, с которым был проделан весь этот «процесс», не более нелепо, чем наивная доверчивость восторженных поклонников, которые восприняли все это как истину в последней инстанции и распространяли эту историю во славу великого человека. Конечно, это может быть правдой — в конце концов, Луи де Ружмон действительно ездил верхом на австралийской черепахе. На самом деле командир части в Крэнвеле был старым другом Лоуренса, и, возможно, именно поэтому его отправили туда. Но было бы слишком хорошо, если бы нечто подобное произошло и в Уэст-Дрейтоне, где Лоуренс устроил все эти трогательные сцены приветствия. На следующий день Лоуренс написал мистеру Томасу Харди, что Королевские ВВС стали для него домом, хотя его и окружали незнакомые люди.

В Крэнвелле почти ничего не происходило, что нарушало бы привычный распорядок его службы, за исключением того, что в апреле 1926 года он сломал руку, заводя чужую машину на дороге, и перенес это очень болезненное происшествие со стоическим мужеством. К началу января 1927 года его перевели на станцию ​​в Карачи, Индия. Он мало что записал о путешествии, которое проходило по знакомым морям и мимо древних земель, которые он знал, хотя он резко жаловался сэру Эдварду Маршу на неисправность кают на корабле и написал прозаическое стихотворение (под заголовком «Листья на ветру»), с удовольствием описывая мерзость забитого женского туалета. Поначалу он был «беспокойным» в Карачи, и его расовое превосходство находило индийцев такими же презренными, как и негров в Аравии: «В них (индийцах) есть скрытая подлость, которая заставляет меня сожалеть об их сходстве по форме». Но работа в лагере была "комфортной": чуть более пяти часов в день пять дней в неделю, никаких обязанностей после 13:00, а четверг и воскресенье были целыми выходными. Несмотря на это, он упустил возможность немного посмотреть на новую для него страну (хотя, поскольку Карачи — сравнительно современный город, интереса к ней было мало, кроме людей, которых он презирал), и оставался в лагере, читая старые любимые книги.

Именно в Карачи были опубликованы «Восстание в пустыне» и «Лоуренс и арабы» мистера Грейвса, и Лоуренс нанес последний удар по Виновному, окончательно отказавшись от своего предполагаемого имени и официально приняв имя «Томас Эдвард Шоу», которое отныне стало его законным именем. Выбор имени имеет важное значение, и нет причин спешить верить ему, когда он говорит, что этот выбор был исключительно результатом случайности. В Шоу Лоуренс нашел себе приемных родителей, в чьих чувствах он мог быть уверен и которым мог отдать всю свою привязанность: «Забота Лоуренса о Шоу, безусловно, была равна заботе любого сына о своих родителях, и каждая из них отвечала ему взаимностью». Более важной для него из этой пары была, конечно же, Шарлотта Шоу, которой Лоуренс написал так много конфиденциальных писем для последующей публикации; но он также дошел до того, что предлагал Шоу темы для своих произведений. Он хотел пьесу о Венере и Адонисе (психоаналитиках!) и настаивал на том, чтобы Шоу написал биографию сэра Роджера Кейсмента, повешенного как предателя, когда тот высадился в Ирландии с немецкой подводной лодки, пытаясь завербовать ирландских солдат, находившихся в плену в Германии, для борьбы с Англией. Поначалу в английских влиятельных кругах к Кейсменту относились с симпатией как к «очень романтичному» ирландскому патриоту, пока правительство не раскрыло, что среди его бумаг был дневник, описывающий «сексуальные извращения». Это стало концом его карьеры. Будучи коммунистом, Шоу, естественно, не интересовался романтическими неудачами, а преуспевающими тиранами; и жалуется, что Лоуренс никогда не обсуждал Ленина, Сталина, Муссолини, Ататюрка и Гитлера, хотя, по сути, Лоуренс часто утверждал другим людям, что Ленин был «величайшим человеком» XX века, «величественней, чем Наполеон». Он утверждал, что у него были острые разногласия с мистером Черчиллем именно по этому вопросу; И, несомненно, было бы трудно решить, какая из этих двух причин привела к большему кровопролитию.

Хотя Лоуренс оставался таким же самовлюбленным и самодовольным, как и прежде, усердно культивируя свою легенду и с удовольствием играя свою последнюю роль, тон его писем в эти годы становится спокойнее. Он больше не мучимая душа, и, хотя его угроза самоубийства, вероятно, никогда не была ничем иным, как театральным громом, призванным напугать старого Болдуина, в нем больше нет чувства напряжения. Психологам предстоит определить, если это возможно, было ли это расслабление вызвано символическим отречением, подразумеваемым сменой имени и всем, что с этим связано, или его «домашней» жизнью в Королевских ВВС, или добровольным заключением на авиабазе в Карачи, или просто прошедшим временем. В Карачи он завершил переработку «Монетного двора» и начал переговоры о переводе «Одиссеи», на которые он потратил четыре года и о которой (об «Одиссее») сказал несколько довольно глупых вещей. Как, например, «Гомер» мог быть «книжным червем» в те времена, когда не существовало письменных источников на греческом языке, а греки, как известно, не знали никакого другого языка, кроме своего? Его предисловие к переводу одновременно претенциозно и невпечатляюще. Он, например, снисходительно пишет о «Путешествии в подземный мир» («Некуия»), не понимая, что его ядро ​​— это древняя вавилонская эпическая история, дополненная более поздними греческими рапсодами, чьи дополнения были робко отсечены Бераром, оставив странно примитивное эпическое ядро. «Эксперты» осудили перевод Лоуренса, но классика — это боль профессоров, и они никогда не смогут отдать должное работе «постороннего», даже выпускника Оксфорда, — потому что по их определению Гомер «непереводим». «Красивое стихотворение, мистер Поуп, но вы не должны называть его Гомером». Греческий Лоуренса вполне соответствовал его задаче, и его версия, хотя, возможно, и была немного похожа на шпаргалку, читаема, что самое главное. Но Лоуренса раздражали затраченные время и силы, и в конце концов работа превратилась в тягость. «Гомер», во всяком случае, «Гомер» из «Одиссеи», который когда-то был для него «величайшим», теперь был низведён до «Уордуор-стрит». Но Лоуренс получил 600 фунтов стерлингов за перевод.

В июне 1928 года Лоуренса перевели — или, как он утверждал, договорились о переводе с маршалом авиации Салмондом, — из-за неприязни к вышестоящим офицерам, в форт Мираншах в Вазиристане на границе с Афганистаном. Судя по упоминаниям Лоуренса о его удаленности и тишине, это место, по-видимому, было довольно мирным. Там он перевел для Брюса Роджерса сборник «Одиссеи» и оставался там около шести месяцев (хотя обычный срок службы составлял всего два месяца), пока его внезапно и драматично не вернули в Англию под шум журналистов и разгневанных политиков. Теперь его обвиняли в шпионаже, или, скорее, в том, что он был задействован в секретных миссиях в Аравии и Афганистане, и ходили слухи, что он был арестован афганцами за помощь повстанцам в пересечении границы. Абсурдность этих историй очевидна. Если бы Лоуренс действительно был задействован в каких-либо секретных миссиях, требующих внезапных и неопределенных отпусков, власти не отправили бы его в лагеря или форты в Индии, где целая хижина его товарищей мгновенно узнала бы о его отъезде, а остальная часть подразделения — через день-два. Было бы нелепо ожидать от нескольких человек сохранения такой тайны, даже если бы им было приказано это сделать. Фактические обязанности Лоуренса были просто рутинными и монотонными. Он начинал как своего рода санитар, нарезая хлеб для еды и тому подобное, затем переходил в ремонтный цех, где занимался канцелярской работой, а также работал посыльным или курьером. Его бывший сослуживец по Карачи, мистер Т. Саммел, вспоминает, что Лоуренс по-прежнему любил подшучивать над сослуживцами, прибегая к таким остроумным приемам, как, например, похищение части завтрака у караула или постановка караула по стойке смирно перед не тем человеком, из-за чего они оказывались не готовы к приходу командира. Лоуренсу это, несомненно, казалось очень забавным, но не командиру караула. Повторяющиеся заявления Лоуренса о том, что он никогда не покидал территорию лагеря, можно было бы истолковать как маскировку под шпионаж, но они подтверждаются адъютантом лагеря. В Мираншахе персонал Королевских ВВС по приказу оставался внутри колючей проволоки, и Лоуренс в основном занимался офисной работой. К тому времени он научился пользоваться пишущей машинкой и печатал служебные письма и приказы. Нет подтверждения и того, что он реорганизовал ремонтную мастерскую двигателей в Карачи или принимал активное участие в управлении небольшим лагерем в Мираншахе, как утверждалось. Он жил обычной, далекой от напряженной жизни военнослужащего мирного времени, не совершая ничего удивительного и имея гораздо больше свободного времени, чем большинство гражданских служащих.

Как же тогда распространились эти сентиментальные шпионские истории, доведшие до того, что (совершенно не сочувствующие) жертвы русских «судов» над троцкистами и правыми «признались» в гнусных сделках с печально известным британским агентом и прочими подобными лицами, полковником Лоуренсом, в 1929 году в Лондоне, когда тот находился в Индии? Сам факт упоминания его имени кажется полным алиби. Но слухи на самом деле были вызваны неизлечимой привычкой Лоуренса создавать фантазии о себе и рассказывать их своим товарищам как правдивые истории. Примечательно, что если кто-либо из его знакомых по службе отправлялся в Аравию, Лоуренс быстро оставлял его — он мог узнать слишком много. Тщеславие Лоуренса заставляло его утверждать о невозможных событиях, таких как его заявление Джеймсу Хэнли (который был моряком), что он (Лоуренс) «однажды провел месяц на нижней палубе катера Q». В какой период войны Лоуренс служил в Королевском флоте? Единственным основанием для этой нелепой лжи было его знакомство в Королевских ВВС с мистером А. Э. Чемберсом, который во время войны служил матросом на кораблях-разведчиках. В том же духе он написал (июнь 1927 г.) сэру Эдварду Маршу одно из своих претенциозных писем о «столкновении с Россией», которое, по его мнению, «неизбежно». Он также сказал, что «почти отправился» в Афганистан, который считал «самым опасным пунктом». И продолжил с самодовольным видом:

«Британскому атташе в Кабуле полагается младший авиационный клерк, и депо выдвинуло бы мою кандидатуру, если бы я был немного быстрее на пишущей машинке. Мне придется выучить машинопись: с 1914 по 1918 год я прошел приличную стажировку на полусекретной работе, и Россия меня очень интересует».

Как же тогда распространились эти сентиментальные шпионские истории, доведшие до того, что (совершенно не сочувствующие) жертвы русских «судов» над троцкистами и правыми «признались» в гнусных сделках с печально известным британским агентом и прочими подобными лицами, полковником Лоуренсом, в 1929 году в Лондоне, когда тот находился в Индии? Сам факт упоминания его имени кажется полным алиби. Но слухи на самом деле были вызваны неизлечимой привычкой Лоуренса создавать фантазии о себе и рассказывать их своим товарищам как правдивые истории. Примечательно, что если кто-либо из его знакомых по службе отправлялся в Аравию, Лоуренс быстро оставлял его — он мог узнать слишком много. Тщеславие Лоуренса заставляло его утверждать о невозможных событиях, таких как его заявление Джеймсу Хэнли (который был моряком), что он (Лоуренс) «однажды провел месяц на нижней палубе катера Q». В какой период войны Лоуренс служил в Королевском флоте? Единственным основанием для этой нелепой лжи было его знакомство в Королевских ВВС с мистером А. Э. Чемберсом, который во время войны служил матросом на кораблях-разведчиках. В том же духе он написал (июнь 1927 г.) сэру Эдварду Маршу одно из своих претенциозных писем о «столкновении с Россией», которое, по его мнению, «неизбежно». Он также сказал, что «почти отправился» в Афганистан, который считал «самым опасным пунктом». И продолжил с самодовольным видом:

«Британскому атташе в Кабуле полагается младший авиационный клерк, и депо выдвинуло бы мою кандидатуру, если бы я был немного быстрее на пишущей машинке. Мне придется выучить машинопись: с 2014 по 2018 год я прошел приличную стажировку на полусекретной работе, и Россия меня очень интересует».

Письмо предназначалось для ознакомления мистера Черчилля (его секретарем был сэр Эдвард Марш) и содержало довольно восторженные похвалы в адрес «великолепного письма Уинстона». Мистер Черчилль, очевидно, назвал свою книгу «Мировой кризис» «котлом», на что Лоуренс заметил: «Вот это котёл! И, вероятно, немного кипящего тоже», — фразу, которую мистер Черчилль, возможно, неосознанно вспомнил, когда начал говорить в канадском парламенте о курице и её шее.

Известно, что во время службы в Карачи Лоуренса попросили предоставить информацию разведывательной группе Королевских ВВС, которая искала места для посадки на восточном побережье Аравии, которые он никогда не посещал, за исключением дальних поездок по морю и реке до Кута. Говорят, он попросил, чтобы в группе не было женщин! По привычной для Лоуренса практике, это переросло в самодовольное заявление капитану Харту о том, что он (Лоуренс) «восемь месяцев летал и ездил по каждому участку северо-западной границы между Индией и Афганистаном». Этот подвиг был совершен за шесть месяцев, не покидая форта. К этому можно добавить откровение г-на Э. М. Форстера о том, что во время прогулки по графству Суррей Лоуренс настоял на том, чтобы сообщить ему, как он (Лоуренс) утверждал, имена, адреса и номера телефонов двух сотрудников Секретной службы, которые считали, что безопасность страны зависит от их инкогнито. Форстер не говорит, как и почему Лоуренсу была предоставлена ​​эта информация, или пытался ли он ее проверить. Вероятно, нет, можно предположить. Ведь если бы г-н Форстер это сделал, и информация оказалась бы верной, что бы он получил, кроме двух категорических опровержений, подозрений и нежелательного внимания со стороны полиции?

Здесь мы сталкиваемся с вариацией на знакомую тему: Лоуренс преувеличивает один или два вполне заурядных факта, превращая их в «историю» или серию «историй» (в которые он, возможно, в конце концов и сам поверил), рассказанных им друзьям, распространяемых в виде слухов и внезапно обрушивающихся на доверчивую публику со всеми бессовестными выдумками, присущими сенсационной пропаганде, вплоть до «слухов» об аресте Лоуренса в Афганистане. В основе всей этой истории, по-видимому, лежит не более чем надежда Лоуренса на то, что он сможет стать писарем в Кабуле, что он был младшим штабным офицером в Каире и что он присутствовал на совещании исследовательской группы Королевских ВВС. Для мифопоэтического ума Лоуренса не составило труда домыслить, что он знал имена, адреса и номера телефонов сотрудников британской секретной службы в Англии, а также то, что он восемь месяцев колесил по дорогам и летал вдоль северо-западной границы. Конечно, некоторые из этих событий произошли уже после того, как Лоуренс покинул Индию, но намёков в письме к Маршу было достаточно. Лоуренс особенно любил рассказывать свои сенсационные истории самым доверчивым товарищам, и они с лёгкостью могли передать их в Англию с письмами, увольнительными или переводами. Или же было достаточно письма самого Лоуренса. Как бы то ни было, громкие газетные заголовки вызвали такую волну неприязни со стороны друзей СССР, что Лоуренса постигла участь многих популярных героев: от лести и почестей он перешел к проклятиям и травле — к счастью, все ограничилось сожжением чучела. Даже правительство, должно быть, смотрело на все это свысока, понимая, что от своего великого романтического героя оно в очередной раз получило больше проблем и неудобств, чем пользы. Было решено немедленно вернуть его домой, тем самым продемонстрировав, что он не пытался свергнуть короля Амануллу и Советский Союз, переодевшись арабским шейхом и говоря на пушту, выученном по греческому словарю, который он использовал для перевода Гомера. Если об этом доложили рядовые Королевских ВВС, то почему бы не рассказать о фантастических историях, которые Лоуренс сочинял для них о себе и своей секретной службе? Но именно этого Лоуренс и добивался. Жизнь в Индии была для него изгнанием, и он мечтал вернуться к своим мотоциклам, гонкам по английским дорогам и возможности видеться с английскими друзьями — точно так же, как все его товарищи, без сомнения, мечтали вернуться к своим привычным делам. Еще в 1927 году Лоуренс с грустью писал миссис Харди о годах, которые отделяют его от возвращения в Англию, и с удивительной прозорливостью сообщил своему другу сержанту Бэнбери, что пробудет в Карачи до 1929 или 1931 года, если только пресса не переключит свое внимание на него, что и произошло в январе 1929 года.

Весь этот эпизод — поучительный пример злоупотребления так называемой «свободой прессы», что само по себе является тенденциозным выражением, подразумевающим, что из типографий производятся только газеты. Они могли бы хотя бы потрудиться выяснить, есть ли хоть какая-то правда в их утверждениях. На этот раз нарушителями оказались не «гнусные капиталистические угнетатели», а «Liberal Daily News» и «Socialist Daily Herald». Действия властей по столь поспешному возвращению Лоуренса домой подверглись резкой критике как слабая капитуляция, но трудно представить, что еще они могли сделать. Это был выбор из двух зол, и они выбрали меньшее. К сожалению, нельзя полностью похвалить ни сам план, ни его исполнение за то, что он спокойно доставил его в Англию без газетных скандалов, хотя следует признать, что если бы план удался в полной тишине, Лоуренс вряд ли был бы доволен.

Радиосообщение на его корабль предписывало ему избегать интервью «насколько это возможно». Этот приказ, по-видимому, воплощал точку зрения, согласно которой человека можно опросить против его воли; а затем, чтобы убедить газеты и общественность в том, что внезапное возвращение Лоуренса не было связано с какой-то тайной, был разработан разумный план: отправить коменданта Королевских ВВС в Кэттуэтере на борт в гражданской одежде, чтобы он забрал Лоуренса в форме на баркасе сторожевого корабля, минуя толпу ожидающих репортёров и фотографов, и сразу же сопроводил его в Лондон. Было сделано все возможное, чтобы создать максимум шума при минимальной секретности, в путешествии, которое звучит как пародия на детективный рассказ. В качестве блестящей идеи для тихого прибытия в Лондон, опытный командир эскадрильи доставил своего подопечного на моторной машине в Ньютон-Эббот и сел на, как он думал, обычный поезд до Лондона, который затем был прицеплен к секции поезда, перевозившего всех репортеров, которых им было велено избегать. Неудивительно, что Лоуренс «усмехнулся».

На основании имеющихся у него «знаний» член парламента от Лейбористской партии Эрнест Тертл пришел к выводу, что Лоуренс был шпионом, используемым для укрепления британского империализма. Обладая такой склонностью к мелодрамам, г-н Тертл, естественно, не был успокоен методами доктора Уотсона, использованными ВВС для возвращения Лоуренса домой, и начал задавать вопросы в Палате общин, что — знал он об этом или нет — неизбежно привело бы к увольнению Лоуренса из ВВС. Чтобы избежать этого, Лоуренс договорился о встрече с г-ном Тертлом и его коллегами в Палате, ответил на все их вопросы и одолжил им экземпляры книг «Семь столпов» и «Монетный двор», хотя как эти произведения оправдали его по обвинению в шпионаже в Афганистане, не объясняется. Во всяком случае, ему удалось превратить мистера Тертла в поклонника его «почти сокрушительного интеллекта» и ослепить его такими взглядами, как этот:

«Я думаю, что планета находится в ужасном состоянии, которое никакая смена партии или социальные реформы не смогут улучшить, разве что незначительно. Нам нужен новый главный вид контроля рождаемости, чтобы положить конец человеческой расе через пятьдесят лет, а затем расчистить поле для какого-нибудь более чистого млекопитающего. Полагаю, это должно быть млекопитающее».

К сожалению, у законодателей «нет времени читать», иначе мистер Тертл мог бы понять, что это неуклюжая пародия на что-то, опубликованное Д. Х. Лоуренсом почти десять лет назад, заканчивающееся его видением «мира, свободного от людей, только с бескрайней травой и сидящим зайцем». К счастью, после этого внимание к его персоне поутихло, хотя Лоуренс утверждал, что ему сделали выговор за то, что он разговаривал с членами парламента, и пригрозили увольнением, если он продолжит общаться с журналистами." Интересное признание! В качестве предупреждения его затем перевели в Каттуотер (Маунт-Баттен), где командир эскадрильи, подполковник Сидней Смит, и его жена были скромными поклонниками Лоуренса. Для Лоуренса типично, что, пытаясь расположить к себе окружающих, он представился Тёртлу человеком, «почти полностью добившимся всего сам», тем, кто «так быстро поднялся» с должности, где у его отца было пять сыновей и всего 300 фунтов в год. «Строго говоря, это было правдой, и все же это не совсем то, что социалист подразумевает под «человеком, добившимся всего сам» — что бы сказали избиратели мистера Тертла на политическом собрании, если бы он в декабре 1914 года объявил Оксфорд, Каркемиш и назначение в штаб-квартиру «человеком, добившимся всего сам»? В округе, вероятно, быстро закончились бы дохлые кошки. Хогарт говорил, что Лоуренс был вполне готов пожертвовать средствами ради любой цели, которую он перед собой поставил. Это касалось как малых, так и больших дел; и целью здесь было заставить замолчать Тертла как враждебного и опасного критика из Палаты общин. Однако в совершенно ином смысле, чем тот, который он подразумевал, Лоуренса вполне можно было бы назвать «человеком, добившимся всего сам», если бы он не «добился всего сам благодаря серии успешных перевоплощений и блестяще организованной пропаганде». В этом случае Лоуренс снова добился такого успеха, что вскоре поручил Тертлу воплотить в жизнь неприязнь Лоуренса к щегольским шествиям и обязательным церковным парадам, а также их общее стремление отменить смертную казнь за трусость.

Период, проведённый в Маунт-Баттене, который с перерывами продолжался до 1933 года, кажется, был мирным и счастливым. Лоуренс некоторое время (до октября 1931 года) проводил в компании своих поклонников, командира эскадрильи и миссис Смит, чья дружба с ним описана в произведении миссис Смит под названием «Золотое царство». Одну из дочерей дома прозвали «Писк», а у миссис Смит было восхитительное чувство юмора, которое заставляло её «хихикать, как непослушного ребёнка в церкви», всякий раз, когда кто-то играл Баха, и к этому веселью с заботой присоединялась «Тес». У него также появился новый интерес к скоростным лодкам, и, кажется, он научился летать. У него был совершенно новый и «апокалиптический» мотоцикл, подаренный ему семьёй Шоу, возможность снова увидеться с друзьями, новые книги и новые пластинки. И все же временами его охватывало — или, по его словам, охватывало — глубокое чувство усталости и «tædium vita» («усталость от жизни»), «…как же я устал от велосипедов, книг, музыки, еды, питья, слов и работы». Это был человек, который несколько месяцев спустя утверждал, что ему никогда не было скучно.

Ему было всего сорок, когда он написал эти слова, полные разочарования. Были ли они выражением мимолетного настроения или более серьезным проявлением его нигилизма? Кто знает, что на уме у этого лицедея? Тем не менее именно эти выражения усталости и скуки пронизывают его поздние письма, заканчиваясь довольно нарочитым пафосом его слишком коротких дней после увольнения из Королевских ВВС, когда он восклицает::

«Дни сменяются рассветом, солнце светит, наступают вечера, а потом я засыпаю. То, что я сделал, что делаю и что собираюсь сделать, озадачивает и сбивает с толку. Вы когда-нибудь были листом, который осенью опал с дерева и был по-настоящему озадачен этим? Вот такое у меня чувство».

Конечно, мы можем связать это с ощущением «потерянной» полной и безмятежной свободы после стольких лет военной службы. Но чувство пустоты жизни и собственная усталость были столь же острыми и шестью годами ранее. Вновь вспоминаются его болезни и несчастные случаи как, по меньшей мере, сопутствующая, если не главная причина. Он рассказал Грейвсу, что болел малярией «так часто, что об этом едва ли стоит упоминать», а также «мальтийской лихорадкой, дизентерией, брюшным тифом, черноводной лихорадкой, оспой и т. д.». И это при том, что больше нет упоминания о черноводной лихорадке или оспе. Как он мог перенести оспу без последствий? Потом были аварии на самолете и мотоцикле, а также травмы, число которых, как и число людей Фальстафа в его панцире, росло с девяти до «более шестидесяти». Все это объясняет депрессивные состояния и нередкие проявления усталости и отвращения к жизни, хотя следует признать, что его отношение к жизни было настолько ложно интеллектуальным и механическим, что он автоматически ненавидел почти все, что действительно составляет жизнь человека и придает ей смысл. Человек не может безнаказанно позволять себе быть настолько «сверхмозговым» так долго, презирая или отталкиваясь с отвращением ко всему «животному» опыту, общему для всех нас, презирая работу, избегая ответственности, желая, чтобы его содержали, и ничего не делая. Как справедливо сказал Мартин Лютер:

«Кто не любит женщин, вина и песен, тот живет глупцом всю свою жизнь».

Лоуренс был одним из пустых людей мистера Элиота, и оба они делают добродетелью одну и ту же нездоровую неспособность жить, тот гений принятия мира, который был столь великим даром Д. Х. Лоуренса и, совершенно по-разному, но столь же подлинным образом, является даром Роя Кэмпбелла.

После того как Лоуренс несколько лет прозябал на должностях кладовщика, механика, авиационного клерка и посыльного, командование ВВС наконец нашло применение его техническим навыкам в годы службы на горе Маунт-Баттен, хотя участие в гонках на Кубок Шнайдера снова привлекло к нему всеобщее внимание. По словам Лоуренса, Итало Бальбо попросил его проследить за тем, чтобы стапель для итальянских самолётов был таким же чистым, как у Королевских ВВС. Лиддел Гарт говорит, что Бальбо «давно знал Т. Э.». Где и как они познакомились? Муссолини и его партия пришли к власти только в октябре 1922 года, когда Лоуренс уже отошёл от «светской жизни» и стал новобранцем в Аксбридже. В сентябре 1929 года, когда проходили гонки, у власти было лейбористское правительство во главе с лордом Томсоном, министром авиации. Утверждается, что он был недоволен тем, что с Лоуренсом общались некоторые члены прежнего правительства. Поэтому Лоуренса снова уволили из ВВС и восстановили на службе только после того, как он встретился в Уайтхолле с «публичной персоной» (имя не называется), которая, узнав, что Лоуренс свободен, предложила ему «совершить путешествие через пустыню». Испугавшись, «Министерство иностранных дел» обратилось в «Министерство авиации» с просьбой разрешить Лоуренсу остаться, «что, — как вспоминает Грейвс, — и предвидел Лоуренс. Условием его восстановления на службе было то, что он не должен был встречаться и разговаривать ни с кем из «влиятельных людей — например, с Уинстоном, Остином, Биркенхедом, Сассуном, леди Астор», но ему разрешили видеться с Бернардом Шоу, который был раздосадован тем, что его не включили в список. Такова эта очень характерная для Лоуренса история, основанная, насколько я могу судить, только на его собственных словах. Лоуренс любил хвастаться такими победами перед своими менее влиятельными друзьями и писал рядовому авиации Хейтеру: «В ноябре у меня вышла размолвка с лордом Т., нашим нынешним начальником. Он пытался меня уволить, но я его перехитрил. Так что я по-прежнему служу в авиации. Наш командир — отличный парень».

Априори история с Бальбо вызывает подозрения. Маловероятно, что Лоуренса во второй раз уволили бы из Королевских ВВС, а затем сразу же восстановили бы в должности из-за того, что он угрожал отправиться в Ирак. Он мог бы поехать хоть в Иерихон, Томсону было всё равно. Более вероятно, что Томсона раздражали настойчивые и бесцеремонные попытки Лоуренса «реформировать» Королевские ВВС изнутри, используя влияние своих политических друзей, и он сказал Лоуренсу, чтобы тот заткнулся или убирался вон. Таким образом, эта история была придумана, чтобы скрыть неловкость, вызванную выговором.

Более интересна история о быстроходной моторной лодке Biscayne Baby, подаренной Лоуренсу майором Колином Купером. Лодка была представлена как «одна из шести, изготовленных компанией Purdy Boat Company, — шести лучших лодок, когда-либо созданных в Соединённых Штатах». Из-за этого у невнимательного читателя может сложиться впечатление, что существовало всего шесть таких совершенных и быстрых лодок, хотя на самом деле в конце 1920-х годов США значительно опережали Англию в производстве подобных судов. Одна только американская фирма выпускала 1500 таких лодок со скоростью от 25 до 35 миль в час, а некоторые из них развивали скорость до 55 миль в час. Те, кто бывал в США в те годы, наверняка помнят, как такие катера мчались навстречу лайнерам из нью-йоркской гавани и даже из окрестностей Бермудских островов. Британцы не спешили перенимать этот опыт, и Лоуренс утверждал, что именно благодаря ему и его катеру Королевские ВВС разработали и построили быстроходный катер с плоским дном аналогичного типа, чтобы подбирать летчиков, потерпевших крушение или вынужденных прыгать с парашютом в море. В период, когда катера проходили испытания, Лоуренс был одним из тех, кто управлял ими и отчитывался о результатах. Это типичная история о том, как Лоуренс с помощью своего непосредственного начальника добился того, чтобы Министерство обороны, которое в противном случае не обратило бы внимания на эти катера, приняло их на вооружение. Также утверждается, что эти катера «спасли сотни жизней» во время Второй мировой войны, и мы надеемся, что это правда. Но какова бы ни была роль Лоуренса в том, что Королевские ВВС приняли на вооружение эти быстроходные катера для спасения сбитых летчиков (это невозможно установить без официальных документов), нельзя приписывать все заслуги исключительно ему, не отдавая должное американским разработчикам, майору, который познакомил с ними ничего не подозревавшую Англию (неужели в 1929 году о них никто не знал?), а также английским конструкторам и инженерам, которые адаптировали и усовершенствовали эти катера.

Претензии Лоуренса к этим катерам выходили далеко за рамки того, что они могли бы спасти жизни летчиков, вынужденных совершать вынужденную посадку на воду. В 1933 году Лиддел Гарт познакомил Лоуренса с мистером Ллойдом Джорджем, который к тому времени, конечно, уже давно не занимал пост премьер-министра и остался лишь призраком великой Либеральной партии, восседающим на руинах былого величия. Лоуренс сообщил экс-премьер-министру, что с «его» новыми скоростными катерами подводные лодки больше не смогут приближаться к берегам Британии. Если бы он оказался прав! И если эти катера действительно помогли снизить опасность, то честь и хвала Лоуренсу за его вклад в это дело. Но Лоуренс, как и почти все остальные, был не слишком доволен своими прогнозами о будущих войнах. «Что касается физиков, — писал он, — то они ни на что не годны». Конечно, но давайте признаем, что субатомное оружие, которое пугает диктаторов и бюрократов не меньше, чем солдат и простых людей, имеет и свою зловещую положительную сторону. Более того, Лоуренс считал танки неуклюжими и устаревшими, и, как говорят, такого же мнения придерживался генерал Гамелен.

Здесь следует упомянуть несколько незначительных, но любопытных фактов. В марте 1930 года Сент-Эндрюсский университет (Шотландия) присвоил Лоуренсу почетную степень доктора права, что, как он остроумно заметил, было студенческой шуткой. В августе 1930 года в огромном мавзолее писем Лоуренса вспыхивает искра остроумия, которая вряд ли могла бы вдохновить на создание нового Ларошфуко, Вольтера или Оскара Уайльда. Лоуренс был (вполне заслуженно) высокого мнения о пьесах Ноэла Кауарда и, чтобы подбодрить своего любимого драматурга, отправил ему экземпляр довольно мрачной пьесы «Монетный двор». В ответном письме мистер Кауард начал так: «Дорогой 338171 (можно я буду называть вас 338?)...» Конечно, «Т. Э.» от души посмеялся над этим, но с какой стороны его ангельского личика? А в 1932 году Йейтс по известным только ему причинам выдвинул кандидатуру Лоуренса для избрания в Ирландскую академию литературы. В знак уважения к поэту и Академии Лоуренс тянул с ответом восемь месяцев, но потом пустил в ход все свое обаяние:

«Я однажды увидел вас в Оксфорде много лет назад и хотел тогда привлечь внимание всей улицы (из-за отсутствия возможности заставить солнце светить как следует), но, к счастью, ничего не сделал!»

Лоуренс, похоже, согласился с Дизраэли в том, что всем нравится лесть, но с некоторыми людьми её нужно щедро размахивать. В сентябре 1932 года Лоуренса «вернули к службе» после испытания скоростных катеров, но, поразмыслив, он почувствовал себя не готовым принять это без борьбы и, соответственно, заставил Королевские ВВС одуматься, попросив освободить его от службы с 6 апреля 1933 года. Он не хотел продолжать службу, если это означало, что его будут использовать на обычных служебных обязанностях. Конечно, министерство капитулировало. Он был направлен в Феликсстоу, где его прикрепили к верфи какого-то подрядчика и приказали носить штатскую одежду,, чтобы избежать огласки, по крайней мере, так он говорил. В конфиденциальном отчете говорилось, что его идеи о скоростных судах заслуживают внимания. Именно поэтому его отправили к господам Уайтам в Каус. Заместителем министра авиации в то время был его друг сэр Филип Сассун. Он никогда не уставал дергать за ниточки и знал всех нужных людей.

В последние годы службы Лоуренса его коттедж на Клаудс-Хилл постепенно перестраивался к тому времени, когда ему предстояло выйти в отставку. Деньги, заработанные им за перевод "Одиссеи", пошли на то, чтобы обставить коттедж в отдаленном соответствии с его детскими мечтами о "зале Уильяма Морриса". Снаружи на двери была вырезана хорошо известная, но довольно загадочная фраза Геродота, которую можно было бы назвать ученым способом назвать его дом "Сан-Суси". После неудачного посольства к Хусейну из Джидды были привезены резные двери из тикового дерева. Там были запасы воды и ванна, а если не было "закрытых кроватей", то были спальные мешки с надписями "Меум" и "Туум". Если художественные украшения, которые он представил, немного смущают, мы должны помнить, что вкусы всегда сильно различаются. На улице он посадил рододендроны, а его мать посадила большое количество нарциссов и других цветов рядом с домом. Он очень привязался к этому месту и был очень недоволен, когда ему пришлось сдать его в аренду супружеской паре, поскольку, по его словам, ему не нравилось, что там живут женщины.

В коттедже хранилась его коллекция граммофонных пластинок и книг. Удивительно, что бедный человек, получавший всего три шиллинга в день как военный летчик и имевший небольшой доход, мог позволить себе столько дорогих пластинок. Но потом мы узнаем от мисс Пэтч, что многие из них ему подарила Шарлотта Шоу. Лоуренс не был музыкантом, но, судя по всему, любил музыку и не имел музыкального образования, так что критиковать его коллекцию с точки зрения профессионального музыканта было бы несправедливо и неуместно. Более того, его выбор был ограничен доступными в то время пластинками, которых было далеко не так много, как книг. У него были записи старинной музыки, но он говорил, что концерты Долметча «отвратительны», хотя и одобрил подарок в виде клавикордов Долметча для Бриджеса. Основную часть его коллекции, что почти неизбежно, составляли записи Баха, Бетховена, Брамса, Генделя, Гайдна, Моцарта и Шуберта, но у него были и записи Вагнера и Шумана, а также немало пластинок с произведениями Делиуса и Элгара. Французская, испанская, русская и итальянская музыка представлены слабо. По сути, это обычная коллекция, которую можно было бы найти в любой музыкальной семье среднего класса. С другой стороны, это, вероятно, лучшая и самая обширная коллекция пластинок с записями классической музыки, которую когда-либо собирал рядовой во время службы.

Книги представляют больший интерес, поскольку Лоуренс был или хотел быть одновременно и ученым, и писателем; и его библиотека обычно является показателем интересов и культуры такого человека. В случае с Лоуренсом следует помнить, что если бы он прочитал в Оксфорде половину того, что утверждал, и его память была бы хотя бы наполовину такой «феноменальной», как заявлялось, его разум, должно быть, представлял бы собой миниатюрную лондонскую библиотеку, а потребность в книгах была бы меньше, чем у других людей. Более того, его кочевой образ жизни не способствовал коллекционированию книг, и он жаловался, что некоторые из его книг, изданных до 1914 года, были утеряны или украдены. Каталогизированная коллекция насчитывает около 1250 книг, примерно половина из которых написана современниками, многие являются подарочными экземплярами, а другие — книгами, напечатанными вручную, собранными скорее из-за качества печати, чем из-за содержания. Самая большая коллекция произведений какого-либо автора принадлежит Д. Х. Лоуренсу (26), за ним следуют Роберт Грейвс, Бернард Шоу, У. Х. Хадсон (17), Уильям Моррис (16), Конрад и Морис Баринг (14), С. Сассун и Томас Харди (13), Даути, Норман Дуглас и Джеймс Хэнли (12). Английские поэты представлены хорошо, но не исключительно, поскольку есть много пробелов. Есть некоторое количество французских текстов, но мало средневековых и ни одного провансальского. В остальном, иностранные книги, даже французские, почти все в переводе. Это ни в коем случае не библиотека ученого и не тщательно отобранная коллекция мировых книг, а случайная коллекция дилетанта, знавшего значительное количество современных ему авторов.

С течением времени и неоднократными заявлениями Лоуренса о том, что одной из причин его вступления в ряды армии было желание быть «обычным» среди обычных людей, это не помешало ему рассказывать им невероятные и необоснованные истории, призванные показать, насколько он важен. Возможно, самой поразительной из них были его неоднократные утверждения о том, что ему предлагали и он отказался от высокой должности Верховного комиссара Египта. Эти заявления делались так часто и с такой уверенностью, что, кажется, он сам в это поверил, подобно тому как почтенный «Принни» поверил, что возглавлял кавалерийскую атаку при Саламанке. (Какой же Фальстаф типично английский персонаж!) Прошу снисхождения к читателю за то, что он углубляется в этот небольшой эпизод несколько больше, чем, кажется, заслуживает, поскольку именно он впервые вызвал у меня подозрения в правдивости Лоуренса и заставил меня найти множество доказательств того, что многое из того, что он рассказывает о себе, включая и особенно его арабские приключения, было преувеличено, сфальсифицировано, хвастливо, а иногда и совершенно безосновательно. Я старался, хотя, возможно, не всегда успешно, представить доказательства во всей этой книге объективно и таким образом, чтобы их можно было мгновенно проверить, хотя и не без негодования по поводу того, что такому человеку была оказана слава и почет настоящих героев 1914-1918 годов.

Должность Верховного комиссара Египта была очень престижной, и человек, которому её предлагали, мог (если бы захотел) похвастаться тем, что пользовался полным доверием королевского правительства. Эта должность не находилась в ведении министра по делам колоний, как, например, должность главного британского резидента в Аммане, губернатора Кипра или Багамских островов, а была назначением кабинета министров. Когда она маскировалась под должность генерального консула, её занимал Китченер; до него — лорд Кромер и сэр Элдон Горст. После них, в качестве Верховных комиссаров, были сэр Генри Макмахон, сэр Реджинальд Уингейт, Алленби, лорд Ллойд. Возможно ли, что такая должность была предложена полковнику Лоуренсу, не говоря уже о рядовом Россе или А.К. Шоу? Для начала рассмотрим претензии Лоуренса. 30 сентября 1934 года Лоуренс написал первому лорду Ллойду несколько комментариев к его книге «Египет со времен Кромера», и среди них Лоуренс написал:

«Когда мне предложили преемника Алленби, я заявил, что закрою резиденцию, за исключением использования ее в качестве офисов, сниму комнату в Шепхардсе и буду разъезжать по Каиру и дельте Нила на своем мотоцикле; и при этом буду «управлять» правительством Египта снизу! Переплюну Элдона Горста, если можно так выразиться. Т. Э. С. Уинстон пытался получить мое согласие занять место Алленби и, таким образом, принять его отставку в тот момент».

В декабре 1926 года Лоуренс кратко, но уверенно повторил то же самое Шарлотте Шоу, снова заявив, что предложение сделал Уинстон Черчилль во время угрозы отставки Алленби в начале 1922 года. Более того, в этом необычном сборнике воспоминаний, или, скорее, в мешанине воспоминаний Т. Э. Лоуренса, написанных его друзьями, мы находим следующие воспоминания г-на Алека Диксона, который был капралом в танковом корпусе вместе с Лоуренсом в 1923-1925 годах:

«Один или два раза во время службы в Бовингтоне Т. Э. предлагали официальные должности на Ближнем Востоке и в других местах, от всех из которых он категорически отказывался. Только однажды он проявил интерес к этим предложениям. Однажды в Клаудс-Хилле он сказал мне: «Мне предложили Египет». Я предположил, что он как раз тот человек, который нужен. «Нет, — решительно ответил он, — Египет сделает меня порочным». Я думаю, они говорят о Рональдсэя как об альтернативе. Если так, то они ошибаются. Джордж Ллойд — тот человек, который нужен Египту, и я им об этом скажу». И я думаю, он это сказал.

Факты таковы, что Алленби отправился в Лондон в начале 1922 года, готовый уйти с поста верховного комиссара, если Египту не будет предоставлена независимость; что и было сделано, и он оставался на посту верховного комиссара до мая 1925 года, когда его сменил лорд Ллойд в октябре того же года. И все же Лоуренс и его друзья хотят, чтобы мы сначала поверили, что в 1922 году правительство Ллойд Джорджа было готово, если бы только Лоуренс согласился, принять отставку фельдмаршала и доверить 34-летнему временному гражданскому служащему в Министерстве по делам колоний руководство зарождающимся восстанием в Египте, который правительство , завоеватель Палестины и Сирии, чувствовало себя неспособным контролировать ; во-вторых, в 1925 году другой кабинет министров, возглавляемый Стэнли Болдуином, сделал аналогичное предложение рядовому Россу из танкового полка.

Согласно воспоминаниям мистера Уинстона Черчилля, опубликованным в «Т. Э. Лоуренсе" его друзьями: "... Тогда (в 1921 году) в моем распоряжении были должности губернаторов и главнокомандующих. Ничего не помогло. В качестве последнего средства я отправил его (Лоуренса) в Трансиорданию..." Следует повторить, что мистер Черчилль, хотя и был министром по делам колоний, не имел в "распоряжении" столь высокого поста, как "Египет", и что Лоуренс, независимо от того, что ему тогда предлагали, был отправлен мистером Черчиллем в Амман "в качестве последнего средства" в июле 1921 года, на семь месяцев до кризиса, связанного с угрозой отставки Алленби. Снова процитирую мистера Черчилля: "Однажды я сказал Лоуренсу: "Что бы ты хотел делать, когда все это уладится? Для вас открыты самые лучшие вакансии, если вы хотите продолжить свою новую карьеру в колониальной службе?""; Египет перешел в ведение Министерства иностранных дел, а не Министерства по делам колоний. С лордом Керзоном как с министром иностранных дел, безусловно, следовало бы посоветоваться, и у него было мало причин благоволить Лоуренсу, который, как мы видели, пытался выставить его на посмешище и презрение.

Опять же, если правительство и было готово принять отставку Алленби, то только потому, что оно выступало против предоставления Египту большей степени независимости и искало человека, готового, в случае необходимости, подавить национальное восстание, которое предвидел Алленби. Можно ли предположить, что для проведения столь репрессивной империалистической политики они выбрали бы человека, который был бескомпромиссным борцом за свободу арабов?

В письме от марта 1922 года Лоуренс сообщает, что покинул Министерство по делам колоний 28 февраля, но с тех пор бывал там каждый день; в другом письме от 31 марта он пишет, что, возможно, уедет из Англии не в Каир, а в Багдад, который вряд ли можно назвать резиденцией верховного комиссара по делам Египта. 10 апреля он сообщает, что его «десятая отставка» была отклонена, но он сидит на Бартон-стрит и работает над книгой.

Я чувствовал, что должен попытаться получить какие-то официальные разъяснения по этому поводу, не раскрывая при этом, что считаю это заявление подозрительным, и не упоминая отрывки, в которых Лоуренс его делал. Через моего друга Джона Браунинга и мистера Колина Манна, который в то время был сотрудником по связям с общественностью Консервативной партии, я передал это и ещё пару заявлений Лоуренса мистеру Л. С. Эмери, который был членом кабинета министров, второму лорду Ллойду и другу Лоуренса сэру Рональду Сторрсу.

Мистер Эмери ответил:

"Мне кажется крайне маловероятным, что Лоуренса просили занять место Алленби на посту верховного комиссара в Египте. Насколько я помню, Министерство иностранных дел очень хотело, чтобы этот пост занял дипломат, в то время как сэр Остин Чемберлен и другие выступали за кандидатуру Джорджа Ллойда, который в итоге и был назначен."

Следует отметить, что это относится только к 1925 году. Лорд Ллойд ответил:

"Мы с отцом были в очень хороших отношениях, и он часто рассказывал мне о Египте, в котором был большим знатоком, и о Лоуренсе, которого хорошо знал. Учитывая, как много он рассказывал мне об этих двух вещах, я не думаю, что если бы он знал о том, что Лоуренсу когда-то предлагали этот пост, он бы мне об этом не сказал." На самом деле я не припомню, чтобы он когда-нибудь упоминал об этом».

Сэр Рональд Сторрс, которого также спросили о заявлении Лоуренса (мы рассмотрим его позже) о том, что его просили реорганизовать систему гражданской обороны, написал:

«Странный вопрос. Мой ответ на оба вопроса (1) и (2) — решительное НЕТ. На самом деле я считаю оба предположения до смешного неправдоподобными. Я часто виделся с Т. Э. Лоуренсом и, полагаю, пользовался его доверием больше, чем кто-либо другой, но он никогда не упоминал ни о чём подобном».

Конечно, нет. Сэр Рональд знал факты. Но с 1918 по 1923 год лорд Ллойд находился в Бомбее, и миссис Шоу с капралом Диксоном были лёгкой добычей. Чтобы подстраховаться, я попросил другого посредника задать вопрос о Египте Тому, Кого я назову просто «Гораздо Более Значимым Человеком». Тот, как стало известно, проворчал, что утверждение о том, будто Лоуренсу когда-либо официально предлагали пост верховного комиссара в Египте, «совершенно безосновательно».* Вот и славно! Я этого не утверждал. Но, безусловно, интересно, что сэр Рональд Сторрс, крупный специалист по Лоуренсу и автор его биографии в «Национальном биографическом словаре», упустил из виду эти любопытные отрывки из писем своего героя и из книги его «друзей», в создании которой сэр Рональд сам принимал активное участие.

Эта привычка приписывать себе воображаемые заслуги все больше овладевала Лоуренсом по мере того, как приближался день его окончательного увольнения из Королевских ВВС. Ему действительно предлагали работу в Банке Англии, от которой он отказался, хотя когда-то сам метил на должность ночного сторожа. Он также говорил о том, что хочет открыть типографию в Клаудз-Хилл. Но все это было перемешано с фантазиями вроде той, что он поведал своему соседу, бывшему сержанту Ноулзу, о том, что открытие типографии может затянуться на годы, «поскольку его снова могут попросить заняться реорганизацией системы обороны страны, и тогда у него не будет другого выхода, кроме как взяться за эту работу, ведь она имеет такое важное значение для страны». Высокопоставленные лица, которых спрашивали о мифе с Египтом, также отмели идею о том, что Лоуренсу когда-либо предлагали возглавить систему обороны страны. Тем не менее он рассказал Лидделлу Харту, что ему «предлагали» стать преемником сэра Мориса Хэнки, впоследствии лорда Хэнки, который с 1919 по 1938 год был секретарем Тайного совета, а с 1912 по 1938 год — секретарем Комитета имперской обороны. Лоуренс небрежно добавил, что ответил бы утвердительно, «только если бы из Комитета имперской обороны исключили обычных членов кабинета министров!» На что капитан Харт заметил, что «было интересно наблюдать, как он размышляет о последней роли». Да, действительно, но есть ли доказательства того, что ему вообще предлагали такой пост, тем более что в 1935 году лорду Хэнки оставалось занимать свой пост ещё три или четыре года? Друзья Лоуренса, особенно Харт, подыгрывали мании величия самовлюблённого эгоиста, который делал подобные заявления, хотя одной из его любимых поз было заявление о том, что он вступил в армию, чтобы «унизить себя» и лишить возможности занимать ответственные посты.

Лиддел Харт сообщил ему, что многие обращаются к нему (Харту) с просьбой уговорить Лоуренса стать «диктатором». Лоуренс сказал, что за ним охотились фашисты, но он ответил, что не будет потакать прессе в течение двух недель. Далее Лоуренс сказал, что новый лидер будет популярен и что он будет фашистом только до тех пор, пока не придет к власти. Он считал, что Мосли не «терпит по-настоящему толковых начальников штаба», но «его» (чей?) «шанс может представиться, если кто-то действительно влиятельный возьмет его» (кого?) «под свое крыло». Затем Харт спросил «Т. Э.», не хочет ли он возглавить какое-нибудь движение. На что Лоуренс ответил: «Нет», — и сказал, что по-прежнему намерен жить в своем коттедже, но если ему надоест, он всегда может найти себе занятие. На это Лиддел Харт заметил, что его отношение к происходящему меняется, возможно, сильнее, чем он сам осознает.

Когда в 1935 году Лоуренс уволился из Королевских ВВС и поселился в Клаудз-Хилл, неудивительно, что среди репортеров, пытавшихся взять у него интервью, был тот, чья анкета начиналась со слов: «Собираетесь ли вы стать диктатором Англии?» Конечно, это был идиотский вопрос, но если человек с газетной репутацией рассказывает своим друзьям, что ему «предложили Египет», «предложили работу в Хэнки» и «предложили оборону страны», и обсуждает с корреспондентом лондонской газеты «Таймс» возможность возглавить фашистскую партию, чего еще можно ожидать? И снова сенсационность связана не с журналистами, а с Лоуренсом, который все это затеял. А когда человек сам распускает о себе такие слухи, нелепо жаловаться на «преследование со стороны прессы», а нападать на газетного фотографа, как это сделал Лоуренс.

Как ни странно, внезапная смерть Лоуренса была напрямую связана с его размышлениями о фашисткой диктатуре. Один друг написал ему письмо, предлагая встречу Лоуренса с Гитлером. По-видимому, идея заключалась в том, что Лоуренс, будучи «естественным лидером той эпохи в Англии», должен был встретиться с покойным, но мало кем сожалеемым Адольфом, и вместе они должны были определить будущее мира на следующие тысячу лет. Загвоздка заключалась в том, что, хотя Гитлер, безусловно, командовал Германией, Лоуренс ничем не командовал, в то время как большинство людей согласятся, что англичане испытывают сильную антипатию ко всем диктаторам, за исключением профсоюзного совета, миссис Гранди и желтой прессы. Даже если бы встреча состоялась, она вряд ли считалась бы даже предварительным знакомством с Мюнхеном. Лоуренс помчался на своем мотоцикле и отправил телеграмму, назначая встречу (с автором письма, а не с Гитлером) на следующий день, в любую погоду. Затем он снова сел на мотоцикл и помчался домой.

Он говорил, что его езда на мотоцикле на высокой скорости однажды трагически закончится. Уже несколько раз он получал предупреждения. Он рассказывал Лидделлу Харту, что его занесло, когда он вез сосиски своим товарищам в Крэнвелле, а затем на скользких трамвайных путях на Хайгейт-Хилл. Более серьезные аварии упоминаются в письмах. В апреле 1923 года он сильно повредил свой мотоцикл, но сам остался невредим; в декабре 1925 года его занесло на льду на скорости 88 км/ч, он повредил мотоцикл, колено, лодыжку и локоть. Год спустя он разбил свой мотоцикл и получил увечья в результате аварии в Ислингтоне. Были и другие аварии. Из которых можно сделать вывод, что он был скорее любителем быстрой езды, чем хорошим мотоциклистом.

Возвращаясь с почты 13 мая 1935 года после отправки телеграммы, Лоуренс, пренебрегая полезным правилом, согласно которому даже вершина невысокого холма является слепым поворотом, если дорога скрыта, на полной скорости наехал на двух посыльных, чьи велосипеды занимали слишком много места на дороге. Лоуренс резко свернул, чтобы избежать столкновения, потерял контроль и упал на землю. Его мозг был ужасно поврежден, и хирург, лечивший его, считал, что если бы он выжил, то был бы парализован, потерял бы способность говорить и всю память. Он прожил еще несколько дней и умер от пневмонии 19 мая 1935 года.

21 мая он был похоронен в церкви Мортона в простом, безымянном гробу, и по предложению капитана Харта скорбящие не надели парадную одежду. Парада или особых церемоний не было, но его несли сэр Рональд Сторрс, полковник Ньюкомб и Эрик Кеннингтон; Пэт Ноулз, авиамеханик Брэдбери и Рассел из танкового корпуса. Благодаря усилиям его друзей, в соборе Святого Павла в Лондоне была установлена ​​надпись в память о Лоуренсе, а в крипте — бюст. В церкви Святого Мартина в Уэрхеме (Дорсет) находится большой надгробный памятник работы Эрика Кеннингтона, изображающий Лоуренса в арабской одежде, с рукой на изогнутом кинжале и верблюжьим седлом под головой — своего рода крестоносца на обратную сторону. Лоуренс был достойным героем для своего класса и эпохи. Покойся с миром.

P.S.: Поскольку моими источниками информации о жизни Лоуренса в качестве новобранца в Королевских ВВС в Аксбридже были он сам и его друзья (один из которых, очевидно, никогда не носил оружия, описал этот курс новобранцев как хуже, чем «Дом мертвых» Достоевского!), я, естественно, был введен в заблуждение. С тех пор я получил от покойного командира эскадрильи Г. Ф. Бриза, Королевских ВВС, который был командиром Лоуренса в Аксбридже, изложение того, что произошло на самом деле, некоторые фрагменты которого были опубликованы в журнале Illustrated. Повествование Бриза слишком длинное, чтобы приводить его целиком, но я приведу основные моменты, отмечая пробелы тремя точками. Я внес две очень незначительные поправки в это повествование: псевдоним Лоуренса — Шоу, и период — 1922 год, а не «1923 (середина?)». В то время он был Россом, а не…

• Впервые я услышал о Лоуренсе в 1920 году, когда был гостем в крупном военно-морском учреждении в Плимуте. Мой хозяин, гораздо более высокопоставленный офицер, чем я, был капитаном одного из кораблей Красного моря, и его замечания о Лоуренсе были отборными и меткими. Я не читал ни «Семь столпов мудрости», ни «Восстание в пустыне», просто потому что мне неоднократно говорили, что это чистая выдумка....

«В 1921 году меня назначили командиром учебной эскадрильи в Ю-Бридж, и именно здесь я лично встретил Лоуренса… Примерно в 1922 году я начал получать слухи от адъютанта-инструктора, командиров звеньев и дисциплинарного сержанта…» Майор сообщил мне, что у нас был настоящий задира в лице новобранца по имени Росс, который постоянно представал перед командирами звена за мелкие дисциплинарные нарушения, такие как неряшливость, неопрятность, низкий рост и неприятие любых форм дисциплины; я ждал, зная, что рано или поздно его приведут ко мне либо для исправления, либо для личной беседы.

И вот однажды сержант-майор сообщил мне, что новобранец Росс попросил о личной беседе, и я был уверен, что заметил блеск веселья в его глазах.

Когда Росса «ввели», а сержант-майор отступил, я сказал: «Ну, Росс, чем я могу тебе помочь? У тебя проблемы? Давай посмотрим, сможем ли мы все уладить».

Росс извивался и вертелся, как балерина, застенчиво смотрел на меня с широкой улыбкой, а затем сказал (глядя в пол):

«Полагаю, вы знаете, кто я?» Это застало меня врасплох на секунду, и я ответил: «О, да, вы рядовой второго класса Росс из 8-го отряда. Вы хорошо освоились? Что вам нужно было от встречи со мной?»

Снова судорожно заерзав, оглядываясь по всему кабинету, куда угодно, только не на меня, а затем снова застенчиво: «Думаю, вам следовало сказать, кто я на самом деле». «Ну, — сказал я, — допустим, вы скажете мне, кто вы, по-вашему, и что вам нужно со мной увидеть; ваши документы, отправленные из Вест-Дрейтона, похоже, в порядке, и там написано, что вас зовут Росс; вы поступили на службу под вымышленным именем, или у вас какие-то проблемы с женщинами?»

Это замечание, по-видимому, подтолкнуло его к действию; он очень энергично заявил, что ничего подобного не было, и что на самом деле он был великим писателем; он по-прежнему не назвал мне своего имени, но спросил, можно ли ему предоставить отдельную комнату для работы.

«Я постарался как можно мягче объяснить, что у меня на площади и в бараках 1100 новобранцев, и что удовлетворить подобную просьбу невозможно; он может пойти в NAAFI, где есть отличная комната для письма (и ею почти не пользуются), и если это все его проблемы, то все скоро само собой разрешится. Мне уже порядком надоела эта его уклончивость, и я позвонил старшему сержанту, чтобы он забрал его».

На следующей неделе он снова вернулся, но на этот раз по дисциплинарным причинам. Постоянно грязный, неподчинялся своему сержанту (в бараке), отказывался выполнять приказ о пополнении снаряжения и постоянно опаздывал на построения. Как обычно, я обсудил дело с его командиром эскадрильи и сержантом, чтобы получить правильную оценку ситуации; по их мнению, он просто ужасно ленив и т. д.

«На следующей неделе он снова был на дежурстве; дисциплинарное взыскание; лишение привилегий на два дня. Четыре дня. Отправили к врачу для заключения, которое было отрицательным, но, безусловно, не соответствовало стандартам.

Он не смог пройти отбор во 2-й отряд и отказался даже пытаться. Я все еще не знал, кто он, кроме рядового второго класса Росса.

После еще двух недель, подобных описанным выше, я снова отправил его к врачу и сказал, что собираюсь рекомендовать его к увольнению, поскольку он вряд ли станет «авиационным механиком второго класса».

Это привело к письму от директора по набору персонала с просьбой попробовать еще немного. Несколько недель продолжалось в том же духе, и страсти немного накалились… После того, как врач снова его осмотрел, я снова рекомендовал его к увольнению.

» «На этот раз мне было поручено явиться в Министерство авиации к директору по персоналу. Этот очень высокопоставленный офицер был моим непосредственным начальником на протяжении всей Первой мировой войны до Скапа-де-Уэст в составе Большого флота. Мне рассказали кое-что об истории Росса и о политике, стоявшей за ним, а также его настоящее имя.

Я объяснил, что я и все младшие командиры и офицеры сделали все возможное для этого молодого человека, но он просто не хотел сотрудничать и пытался подорвать весь режим; он также очень плохо влиял на дисциплину остальных; однако мне было поручено попробовать еще раз, и это было сделано».

«В этот следующий период… меня вызвали в караульное помещение у Южных ворот, где мужчина с большой камерой требовал показать ему Росса, и пока это происходило, другой мужчина (газетный репортер) перелезал через забор. На этом для меня все закончилось, и я срочно попросил перевести Росса (частично обученного) в другое подразделение, где с ним было бы легче справиться.

Это было согласовано, и его перевели в фотоотделение Фарнборо. На следующий же день две менее авторитетные газеты опубликовали на первых страницах фотографии с подписями: * Лоуренс Аравийский, изображенный как рядовой второго класса Росс, стоящий за хижиной в Фарнборо. • •

Конец