Квашню Таисья ставила с вечера, как научила мать.
Дежа была материна, липовая, с двумя обручами, привезённая из Кузнецова в шестьдесят первом вместе с периной и двумя подушками — всё приданое. Таисья вымыла её, обсушила, натёрла солью и с тех пор двенадцать лет ставила в ней тесто, и ни разу оно не подвело.
Она развела опару, накрыла рядном и придвинула дежу к печному боку, где тепло держалось до утра.
Из горницы вышла свекровь.
— Тая. Ты завтра хлеб-то печёшь?
— Пеку.
Акулина Саввишна постояла, посмотрела на дежу.
— Хрися хотела печь.
— Так я уже поставила.
— Ну поставила и поставила, — сказала свекровь и ушла.
Христина появилась в доме в марте.
Приходилась она свекрови роднёй по покойному мужу — то ли двоюродная племянница, то ли ещё дальше, Таисья так и не разобралась. Приехала из района, где не то развелась, не то овдовела, об этом в доме не говорили.
Устроилась в сельпо, продавщицей.
Свекровь сказала так: поживёт месяц, пока комнату не дадут. Ей от сельпо обещали.
Таисья не возражала. В доме было две горницы и кухня, места хватало, а лишний человек в хозяйстве по весне никогда не лишний.
Христине было сорок два. Крупная, спорая, громкая, с руками, которые всё умели.
Первые недели она правда была в помощь.
Полола, доила, таскала воду, не садилась, пока хозяйка не сядет. Про такого человека говорят «не гостья, а работница», и Таисья первое время радовалась.
Хлеб Христина испекла в мае, в первый раз. Таисья была на ферме, вернулась — а на столе три каравая, высокие, ровные, с блестящей коркой.
Свекровь ела и хвалила.
— Ты гляди, Тая. У Хриси хлеб-то воздушнее.
Таисья тогда посмеялась и сказала, что печка одна, а руки разные.
Потом Христина испекла ещё раз. И ещё.
К июлю получилось, что по субботам печёт она.
Как это делается, Таисья потом восстанавливала по кускам и всё удивлялась, до чего мелкие были куски.
Сначала ушла суббота.
Потом свекровь стала посылать за молоком Христину, а не её, потому что «Хрися по дороге в сельпо всё равно идёт».
Потом ключ от погреба переехал в карман свекровиного фартука, а раньше висел на гвозде у входа, и брала его та, кому надо. Таисья спросила — свекровь ответила, что так порядка больше, картошку у них в позапрошлом году подмораживали, а Хрися умеет глядеть.
Потом в сенях появилась вторая корзина под яйца, и яйца стали делить: которые Христинины куры и которые общие. Кур было двенадцать, все общие, но с той поры две считались Христининых, потому что она их выхаживала цыплятами.
Потом Христина завела свою полку в шкафу, и на ней стояли её крупы.
Потом за столом переставили миски.
Ничего не объявлялось. Просто в одно воскресенье Таисья пришла с фермы, и её место оказалось с краю, у двери, а Христина сидела там, где Таисья сидела двенадцать лет — по правую руку от свекрови.
Она села с краю и ничего не сказала.
Дети заметили раньше неё. Валька спросила вечером, почему мама теперь сидит у двери. Таисья ответила, что там прохладнее, и Валька поверила, потому что ей было восемь.
А Юрка в тот же месяц стал называть Христину тётей Хрисей и подходить к ней за конфетами, потому что конфеты были у той, кто работает в сельпо.
Вот это Таисья запомнила больнее всего, и вспоминать не любила.
В августе исчезла квашня.
Таисья пришла ставить тесто и не нашла дежи на месте, в углу за печкой, под доской.
Нашла в сенях. Пустую, вымытую, перевёрнутую вверх дном.
— Мам. Где моя дежа?
Свекровь чистила рыбу и не обернулась.
— Хрися в ней ставила. Она большая, ей на всех сподручнее.
— Это материна.
— Дежа как дежа. Ей тесто всё равно, чья она.
Таисья взяла дежу и унесла к себе за перегородку, и это был первый раз за двенадцать лет, когда она что-то унесла и спрятала в собственном доме.
С Прокопом она заговорила в тот же вечер.
Он чинил колесо у крыльца, при керосинке.
— Прокоп. Хрися когда съедет?
Он не поднял головы.
— Ей комнату не дали ещё.
— Полгода не дали?
— Ну там очередь.
— Прокоп. — Таисья присела на ступеньку. — Она в моём доме хлеб печёт, ключи от погреба носит и за столом сидит на моём месте. Ты это видишь?
Он крутил спицу.
— Тая, ну ты чего. Она ж помогает.
— Я тоже помогаю. Двенадцать лет.
— Ну и живите обе.
Вот это «живите обе» она потом вспоминала чаще всего.
В сентябре Таисья поехала в райцентр — за резиной для сепаратора и заодно к сестре.
Обратно шла мимо райисполкома и, сама не зная зачем, зашла.
В коридоре сидела Липа Егоровна, бывшая почтальонка, теперь при жилищной комиссии на бумагах. Знали друг друга с детства.
— Липа. Спросить хочу.
— Спрашивай.
— Мы у себя ждём, когда одной женщине комнату дадут. От сельпо обещали. Христина Матвеевна, фамилию сейчас скажу.
Липа полезла в шкаф, погремела там, вернулась.
— Тая, а её нет в списках.
— Как нет?
— Так нет. Ни в очереди, ни заявления. — Липа перелистнула страницу и пожала плечами. — От сельпо в этом году двое стоят, и оба не она.
Таисья постояла у окна.
— А раньше? Может, в прошлом годе подавала?
— И в прошлом нет. Тая, ты чего белая-то?
— Жарко, — сказала Таисья.
Домой она приехала вечером и в дом не пошла сразу.
Обошла двор, постояла у летней кухни.
Летнюю кухню срубил ещё покойный свёкор, лет двадцать назад, и последние годы там держали хомуты и старое тряпьё. Печурка стояла разваленная, труба прогорела, окно затянуто мешковиной.
Таисья открыла дверь, посветила спичкой и долго смотрела.
Потом пошла в дом ужинать и за столом ничего не сказала.
Про Христину и списки она не сказала вообще никому и никогда — ни свекрови, ни мужу, ни самой Христине. Это было её решение, и она потом объясняла себе так: скажешь — начнётся крик, а от крика ничего не переставится.
Работать она начала в воскресенье.
Вычистила летнюю кухню, вынесла хомуты в сарай, отодрала мешковину, вставила раму со старой веранды. Пол был земляной, она застелила его горбылём, а щели забила глиной с соломой.
Печника звать не стала — позвала соседского деда Егора Кузьмича, который клал печи всю жизнь и теперь клал редко, потому что руки дрожали. Руки дрожали, а голова помнила.
Кирпич брали разобранный, от старой бани — Таисья возила его на тачке через двор, по две дюжины за ход, и на четвёртый ход у неё в глазах пошли круги, а она села на тачку, отдышалась и повезла дальше.
Глину копали за огородом, у ручья. Замешивала Таисья сама, босая, в корыте, три дня подряд, и три дня подряд к вечеру не разгибалась.
Свекровь всё это видела из окна кухни и ни разу не вышла.
Христина вышла один раз — постояла, посмотрела и сказала: «Тая, ты бы Прокопа позвала, чего ты сама-то». Таисья ответила, что Прокопу на смену.
Печурку сложили маленькую, на два чугунка и под хлеб. Топилась она с одной охапки и держала жар до вечера.
Егор Кузьмич за работу взял бутылку и мешок картошки и сказал, уходя:
— Хорошая печка, Тая. Только ты гляди: как своя печь, так и дом свой. Обратно уже не приткнёшься.
— Я знаю, Егор Кузьмич.
Из дома она перенесла своё: два чугунка, сковороду, кринки, ухват, доску и материну дежу.
Купила в райцентре новую дежу — липовую, с двумя обручами, точь-в-точь как материна, только светлее. Отдала одиннадцать рублей.
Старую поставила в летней кухне в угол, а тесто с тех пор ставила в новой.
Свекровь пришла смотреть на четвёртый день.
Постояла в дверях, оглядела печурку, стол, лавку, полку с кринками.
— Ты чего это удумала?
— Летнюю кухню поправила.
— На дворе сентябрь. Зачем тебе летняя кухня в сентябре?
Таисья вытерла руки.
— Мам. В доме теперь две хозяйки. Я подумала и решила, что двум за одной печкой тесно. Так пусть у каждой своя.
Акулина Саввишна поджала губы.
— Люди смеяться будут.
— Пусть.
— Ты Прокопа спросила?
— Прокоп сказал: живите обе. — Таисья посмотрела на свекровь прямо. — Вот я и живу.
Свекровь ушла и три дня не разговаривала.
Дальше было так, как обычно и бывает: не победа и не поражение, а новый порядок, к которому все привыкли за месяц.
Таисья готовила у себя. Дети — Валька и Юрка — ели у неё, потому что там мать, и потому что у матери оладьи. Прокоп ел то там, то тут, и по нему было видно, что ему это неудобно, но он ни разу ничего не сказал.
Спали по-прежнему в доме, за перегородкой: летняя кухня для зимы не годилась, да Таисья и не собиралась туда переселяться совсем. Она перенесла не жильё, а хозяйство — то, что делает женщину хозяйкой.
По деревне, конечно, пошло. Первую неделю судачили, что Таисья со свекровью поругалась, вторую — что Прокоп гуляет, третью — что скоро разведутся. Потом привыкли и перестали.
Соседка Липа, приехав как-то в гости к сестре, зашла и сказала: «Ну ты, Тая, даёшь. Другая бы выла, а ты печку сложила». Таисья ответила, что от вытья хлеб не всходит.
Христина осталась в доме. Комнаты ей, разумеется, так и не дали, потому что не могли дать того, чего она не просила.
Свекровь брала с неё двадцать пять рублей в месяц. Это Таисья узнала случайно, зимой, когда мыла полы и нашла под клеёнкой тетрадку, где рукой свекрови были записаны месяцы и суммы. За полтора года выходило больше трёхсот рублей.
Тогда же нашлось и другое: в той же тетради, отдельным столбиком, шли пометки «Проше 40», «Проше 25», «Проше 60».
Прокоп собирал на мотоцикл.
Таисья положила тетрадку обратно под клеёнку и вышла.
Разговаривать с мужем об этом она не стала.
Она вообще заметила за собой, что перестала с ним разговаривать о важном, и что это случилось не в тот вечер с колесом, а как-то само, постепенно, как всё в этом доме.
Мотоцикл он купил в мае — «Восход», подержанный, у мужика из Полозова. Пригнал во двор, обмывали всей улицей, свекровь вынесла закуску и сияла.
Таисья тоже вышла, посмотрела и сказала: «Хороший». Прокоп обрадовался и стал показывать, где что, а она стояла и думала, что этот мотоцикл стоит триста рублей и полтора года чужой женщины в её кухне.
Ничего не сказала и в тот раз.
Потом, к осени, поняла про себя странное: обиды на мужа у неё не осталось совсем, а осталось что-то вроде равнодушия, и это было хуже.
Один раз, в феврале, он пришёл к ней в летнюю кухню, сел на лавку и долго смотрел, как она катает тесто.
— Тая. Может, вернёшься?
— Куда?
— В дом. Печку зря топим две.
Она посыпала доску мукой.
— Прокоп. Ты когда мать спросил про Хрисину комнату?
Он молчал.
— Хоть раз спрашивал?
— Нет.
— Вот и я не вернусь.
Христина уехала в апреле, к сестре, на две недели.
Уезжала шумно, с двумя сумками, и на прощание сказала свекрови, чтобы та без неё не поднимала тяжёлого. Свекровь пообещала.
Первые два дня в доме было тихо. Таисья слышала через двор, как Акулина Саввишна гремит заслонкой, и знала, что та затопила раньше времени, потому что торопится.
На третий день Акулина Саввишна пришла в летнюю кухню.
Постояла в дверях, как в первый раз, посмотрела на печку, на полку, на новую дежу, стоявшую у стены под чистым рядном.
— Тая. У меня хлеб не поднялся.
— Бывает.
— Второй раз не поднялся.
Таисья вытерла руки о фартук.
Она могла сказать многое. Она за эти семь месяцев продумала всё, что могла бы сказать, и слова были готовые и точные — про списки, про тетрадку под клеёнкой, про место у двери и про то, во сколько обошёлся мотоцикл.
Но сказала она другое:
— Садитесь, мам. У меня утренний.
Свекровь села.
Таисья отрезала ей три ломтя, налила молока и поставила перед ней, а сама отошла к печи, потому что смотреть, как та ест, было ни к чему.
Акулина Саввишна съела, помолчала и сказала в спину:
— А дежа-то у тебя новая.
— Новая.
— А материна где?
— В углу стоит.
Свекровь оглянулась на угол, где под старой холстиной темнела липовая дежа с двумя обручами, вымытая, сухая, пустая уже седьмой месяц.
— Чего ж не ставишь в ней?
Таисья подкинула в топку полено.
— Мам, я в ней двенадцать лет ставила. А потом её у меня взяли и вымыли.
Акулина Саввишна помолчала.
— Так вымыли же. Чистая.
— Чистая, — согласилась Таисья. — В том и дело.
Больше об этом не говорили ни разу.
Христина вернулась через две недели, привезла свекрови платок и банку варенья, и всё пошло, как шло.
А Таисья до сих пор печёт у себя. Дежа стоит в углу под холстиной, и она её не выбрасывает — раз в год выносит на солнце, проветривает и ставит обратно.
Валька спрашивала однажды, зачем держать, если не пользуешься.
Таисья ответила, что это материно и что вещь не виновата.