Я многим интересовался, многим занимался, про многое читал, но в итоге все бросал, так что смело могу называть себя многосторонне недоразвитой личностью
Я многим интересовался. Многим занимался. Про многое читал. Но в итоге все бросал.
И теперь, когда мне стукнуло сорок пять, я смотрю на свои полки и понимаю страшную вещь. Я — многосторонне недоразвитая личность.
Это не скромность. Скромность — это когда ты ничего не умеешь и молчишь в тряпочку. А у меня другое.
Это как иметь ключи от всех дверей в огромном доме, зайти в каждую на полшага, оглядеться, сказать «а-а, понятно», выйти и захлопнуть дверь навсегда.
В каждой комнате побывал, а жилым стал только коридор.
Начиналось всё с книг. Нормальный человек читает одну книгу три месяца. Он ее жует, он с ней спит, он спорит с автором за утренним кофе.
Мой мозг работает иначе. Мне нужно сожрать корову целиком за вечер.
Я покупал томище Шопенгауэра. Толстый, черный, весом с гантель. Открывал его на кухне, ставил рядом сковородку с яичницей.
Первая глава: мир есть мое представление. Язык! Гранит! Я давлюсь желтком, перечитываю абзац. Глубина! Вечность!
К третьей главе мой глаз уже просто сканировал строчки, как лазер считывает штрихкод в супермаркете.
Мозг искал сюжет. Где действие? Где т.р.у.п.ы? Почему этот старый немец еще ходит вокруг да около?
На сотой странице я понимал, что думаю о том, кончилось ли подсолнечное масло.
Книга закрывалась закладкой из проездного на метро и уходила на верхнюю полку.
Рядом ложился Пруст. Потом Джойс. Потом Кастанеда, которого хватило ровно на описание пустыни и первой сигареты из кактуса.
Я знаю про них всё. Аннотации, рецензии критиков, скандалы на презентациях. Но самих текстов во мне нет.
Есть только банки от консервов, внутри которых пусто. Моя эрудиция — это склад пустой тары.
Музыка. О, здесь вообще клинический случай. Человек должен найти свой звук и уме.реть под него счастливым.
Битлз так Битлз. Высоцкий так Высоцкий. У меня же коллекция инструментов, которые предали меня быстрее женщин.
Шестиструнная гитара. Три кровавых мозоля на левой руке. Аккорд Am звучал как рыдание ангела. Аккорд Dm резал душу пополам.
Песенка про походный костер была готова через неделю. На вторую неделю выяснилось, что петь я могу только внутренним голосом, а наружным получается блеяние кастр*рованного козла перед ветеринаром.
Гитара стоит за шкафом. Строй она держит лучше, чем я держу себя в руках после зарплаты.
Губная гармошка. Казалось бы — дуй и блаженствуй. Дешево, портативно, блюзово.
Через два дня губы были стерты в кровь, а извлекаемый звук напоминал астм.атика, подавившегося вафлей.
Хотелось выть на луну вместе с этим звуком. Гармошка живет в бардачке машины.
Иногда зимой я достаю ее погреть замерзшие пальцы, случайно дую, машина вздрагивает, прохожие крестятся.
Варган. Вы видели варган? Железная загогулина. Прикладываешь к зубам, дергаешь пальцем, и твоя голова превращается в собор, где басом гудят демоны Алтая.
Двадцать минут в день чистого шаманского экстаза. Соседи начали интересоваться стоимостью ритуальных услуг.
Экстаз закончился, когда жена спросила, почему вибрирует хрусталь в серванте и трясется линолеум.
Варган похоронен в ящике с документами под свидетельством о браке. Брак оказался прочнее.
Языки. Английский Upper-Intermediate, который длится ровно десять минут разговора с настоящим носителем.
На одиннадцатой минуте он спрашивает, как пройти в библиотеку, а я покрываюсь липким потом и перехожу на язык жестов, показывая руками размеры пойманной вчера рыбы.
Французский со словарем — словарь весит больше, чем весь багаж французов при отступлении из Москвы.
Немецкий по сериалам — я знаю, как будет «процедура» и «подозрение», но не знаю, как попросить стакан воды.
Зато моя пассивная лексика огромна. Я узнаю слова в тексте, гордо киваю сам себе, но если вы попросите меня перевести вывеску на улице, я сделаю вид, что близорук.
Спорт. Телом я тоже брал нахрапом. Марафонские кроссовки. Идея пробежать сорок два километра пьянила сильнее коньяка.
Я купил правильную форму, пульсометр, энергетический гель со вкусом банана и тоски.
Пробежал первый километр. Понял философию страдания. Пробежал второй. Познал бренность бытия.
На третьем километре левое колено сказало мне сухим щелчком: «Мужик, мы с тобой двадцать лет таскаем тушу в сто килограммов ради вот этого цирка? Завтра не выйду».
Колено сдержало слово. Кроссовки теперь служат для поездок на шашлыки, их подошва впитала запахи уксуса и безнадежности.
Йога — заснул в позе трупа, упал лицом в коврик, прикусил просветление. Горные лыжи — перелом собственного достоинства на учебном склоне.
А работа? Боже мой, работа. Кем я только не был.
Менеджером по развитию чего-то там. Там висел сертификат.
Специалистом по внедрению. Чего внедрял — не помню, кажется, панику в бухгалтерии.
Фрилансером-копирайтером. Писал продающие тексты про уникальные чугунные ванны, пока не понял, что ненавижу чугун, воду и людей, которые хотят купить ванну в интернете.
Я нигде не стал мастером. Мастеру нужен станок, на котором он простоял тридцать лет, нужны обож.женные руки и спина, которая болит к дождю.
У меня чистые ладони, мягкая офисная шея и трудовая книжка, похожая на список пассажиров Титаника, которым чудом повезло не успеть на рейс.
И ведь нельзя сказать, что я ленив. Нет. Ленивый лежит на диване и плюет в потолок с глубоким знанием дела.
Я же всегда находился в состоянии суетливого горения. Искрил, как замкнувшая проводка.
Меня хватало на стартовый пистолет, но никогда — на финишную ленточку.
Я собирал удочки, но не знал, как насаживать червя.
Покупал дорогой мольберт и набор голландской краски, нарисовал один фиолетовый квадрат, потому что синий кончился, а ехать в лавку было лень, и ушел смотреть футбол.
Знаете, кто такой специалист? Это человек, которому скучно. Ему скучно жить, потому что он знает наперед каждый шаг в своем ремесле.
Он может собрать атомный реактор или сшить сапоги с закрытыми глазами. Его жизнь предсказуема, как расписание пригородных электричек.
А я живу в постоянном изумлении.
Для меня каждая новая книга — первая страница новой жизни. Каждый новый инструмент — обещание Карнеги-Холла. Каждая женщина — единственная. Первые две недели.
Пока механизм саморазрушения не срабатывает с точностью швейцарских часов.
Как только начинается рутина, необходимость делать одно и то же два дня подряд — пружина лопается.
Интерес уходит, остается неловкость, словно надел чужой пиджак, который жал в плечах.
Иногда я завидую мужикам, которые тридцать лет собирают одни и те же карбюраторы. Или тем бабкам у подъезда, которые знают родословную каждого голубя.
Они цельные. Их душа не похожа на общежитие коридорного типа, где в каждой комнате кто-то громко чавкает, но никто не платит за свет.
Их душа — это отдельная квартира с давно оплаченной ипотекой. Моя же душа — это зал ожидания на вокзале.
Постоянное движение, сквозняк, запах дешевого кофе и перрона, бесконечные объявления об отправлении поездов, на которые я покупаю билеты, но никуда не сажусь.
Но самое удивительное открытие ждет дома.
Жена смотрит на мои брошенные гантели, пыльную гитару, недочитанный талмуд на подоконнике.
Она видит эту ярмарку тщеславия, это кладбище моих амбиций. И говорит: «Слава богу, что ты хотя бы нас не бросил».
И тут вся эта философия великого неудачника рассыпается в прах.
Оказывается, единственное, что я довел до конца, единственное, чему не изменил, единственное, что не бросил на полпути к новым горизонтам — это они. Семья.
Этот ежедневный, невыносимо скучный, мучительно прекрасный марафон без медалей.
Эти носки, которые нужно подбирать. Этот кран, который капает пятый год, и я его обязательно починю, как только дочитаю введение к Ницше.
Эта любовь, состоящая не из фейерверков вдохновения, а из необходимости варить утром овсянку.
Так что, может быть, никакой я не многосторонне недоразвитый. Может быть, я просто долго искал самый сложный проект. И нашел его.
Просто в графе «резюме» написать о нем нечего. Кроме одного: тяну. До сих пор тяну. Без сертификатов, без аплодисментов, на чистом внутреннем маз/охизме.
И слава богу, сил бросить это последнее дело пока нет.
Хотя... дайте мне еще пару спокойных выходных, тишину и хороший интернет-магазин, и я вам расскажу, какие замечательные наборы для чеканки сейчас продаются по акции.
Медные такие, с молоточком. Говорят, нервы успокаивают просто зверски. Главное — начать. Остальное как-нибудь само... бросится.
Жизнь научила: главное ввязаться, а выпутаются пусть другие. Те самые нормальные люди, которые умеют заканчивать.
Им же тоже надо кем-то гордиться, глядя на мою стену плача по несбывшемуся.
Пусть хоть кому-то в этой квартире будет спокойно от того, что молоток нашел свое место.
Даже если это место снова окажется глубоко в ящике, под старыми видеокассетами эпохи видеопроката.
Лишь бы не на моей макушке в порыве очередного приступа самосовершенствования.
Потому что предел прочности есть даже у моего черепа, в отличие от списка моих незавершенных дел.
Список вечен. Череп — хотелось бы верить...
Впрочем, проверять это покупкой набора для чеканки я, пожалуй, сегодня не стану.
Оставлю эту блестящую идею на следующую среду. Или на следующую жизнь.
Там времени точно хватит на всё. Абсолютно на всё, кроме финала.