Весенние сумерки в провинциальном городе N всегда пахли прелой травой и безысходностью, но в хрущевке Александры Сергеевны Пушкиной они благоухали чистейшим, хрустальным девятнадцатым веком.
Заслуженный учитель РФ, чей рост составлял ровно девяносто сантиметров, сидела на специальном высоком стульчике перед полированным столом. Ее крошечные ножки в ортопедических туфельках двадцать четвертого размера едва заметно покачивались, не доставая до пола, но королевская осанка и тяжелый, пронзительный взгляд филологического титана заставляли любого двоечника чувствовать себя микробом.
На столе, среди стопок тетрадей, высился главный трофей недели – четверть штофа настоящей, очищенной по старинному рецепту водки-ерофеича на зверобое и калгане. Именно такой, какую ценили в Оренбургской губернии первой половины позапрошлого столетия. Александра Сергеевна, напрочь забыв о своей досадной анатомической особенности – склонности улетать в исторический астрал после рюмки-другой, – благоговейно налила прозрачную жидкость в хрустальный лафитник.
– О, Владимир Иванович Даль! – прошептала она, и голос ее, глубокое контральто, зазвучал с панорамной, гоголевской мощью. – Великий подвижник земли русской! Стряхнувший прах датских предков ради того, чтобы расслышать саму душу славянского слова! Какое величие духа нужно было иметь, дабы в пыли проселочных дорог, под скрип тележных колес и заунывный плач метели собирать по крупицам сокровища народной мудрости? Твой труд – не просто словарь. Это священный ковчег, где запечатлен сам гений великорусского языка, девственный, могучий, не замутненный светским лоском…
Она зажмурилась, выпила, лихо крякнула и потянулась крошечной ручкой за соленым рыжиком.
Воздух в комнате вдруг уплотнился, запахло конской попоной, дегтем и махоркой. Александра Сергеевна открыла глаза и обнаружила, что сидит не в хрущевке, а на жесткой деревянной лавке в душной, прокуренной ямской избе под Нижним Новгородом. Напротив нее, у масляной лампы, сидел сухопарый мужчина в партикулярном сюртуке с бакенбардами и яростно строчил что-то в записную книжку свинцовым штифтом.
– Опять... Ну елки-палки, дозировку же рассчитывала, – тихо выругалась Пушкина, мгновенно приходя в себя. Ее девяностосантиметровое тело едва заметно вжалось в лавку, но филологический ум уже разворачивал боевые знамена. Она поправила очки и посмотрела на писателя. – Владимир Иванович? Вы, что ли?
Даль поднял голову, близоруко прищурился на странную маленькую гостью, но, будучи человеком, привычным к дорожным чудачествам, лишь вежливо кивнул:
– Бог в помощь, сударыня. Изволите видеть, недосуг-с. Записываю. Вот сейчас ямщик словцо молвил – «высвистать». Какое точное, образное выражение для обозначения кражи! Живой великорусский язык! А вы, простите, чьих будете? Карлица из бродячего театра?
Взгляд Александры Сергеевны заледенел. Ее ментальный масштаб в эту секунду увеличился до размеров Исаакиевского собора, морально раздавив собеседника.
– Я, Володенька, Заслуженный учитель Российской Федерации. И я тридцать лет вдалбливаю в незрелые головы твои четыре тома, – отчеканила она, презрительно глядя на его записки. – Но давай честно, без этого твоего елейного пафоса про «народную мудрость». Твой словарь – это же грандиозный, колоссальный памятник психопатологии и тотального недоверия к человеку.
Даль оторопел, выронив штифт:
– Позвольте! Это же сокровищница народной мысли!
– Сокровищница? – Александра Сергеевна цинично ухмыльнулась, подперев крошечный подбородок кулачком. – Володя, ты же кадровый хирург, офтальмолог и чиновник особых поручений под крылом Перовского. Ты трупы в турецкую кампанию резал и бунтующих крестьян допрашивал. Ты людей насквозь видел и ненавидел их шкурную, глупую природу! Ты же составил этот словарь не от любви к мужику, а от ужаса перед ним. Ты попытался запереть эту буйную, пьяную, ворующую биомассу в жесткие рамки алфавита, чтобы хоть как-то ее структурировать и контролировать!
– Да как вы смеете… – вскинулся Даль.
– Смею, родной, смею, – Пушкина перебила его сокрушительным взмахом маленькой ладони. – Давай откроем любую страницу. Что там у тебя в пословицах? «Ради милого дружка и сережку из ушка»? Черта с два! Твой словарь – это перепись человеческих пороков, легализованная под видом фольклора. «Мужик умен, да мир дурак», «Всяк при своем уме, да не при кармане», «Смерть все примирит». Да у тебя на одно доброе слово приходится сорок синонимов к слову «украсть», «обмануть» и «сдохнуть»! Ты собрал под одной обложкой весь подсознательный кошмар русского человека. Твой словарь – это учебник по выживанию в агрессивной среде, где каждый ближний – потенциальный доносчик или конокрад.
Даль побледнел, его пальцы задрожали:
– Но язык… чистота языка! Я же очищаю его от чужеродных галлицизмов! Я предлагал вместо «атмосферы» говорить «мироколица», вместо «гимнастики» – «ловкосилье»!
Александра Сергеевна откровенно расхохоталась – сухим, каркающим смехом:
– Вот тут-то твоя чиновничья, кастрирующая суть и вылезла наружу, Казак Луганский! Ты решил, что, если заменить благородное европейское слово «эгоизм» на деревянное «себятничество», то люди сразу перестанут быть тварями? «Мироколица» у него… Это же чистой воды лингвистический фашизм и попытка натянуть сову на глобус! Ты конструировал мертвый, искусственный язык, потому что живой язык – с его матом, заимствованиями и гибкостью – казался тебе, аккуратному датскому мальчику, слишком опасным и хаотичным. Ты хотел загнать стихию в канцелярию! Твой словарь – это не памятник языку. Это идеальная анатомическая опись трупа русской речи, которую ты предварительно зарезал своим скальпелем. Ты выпотрошил живую речь, набил ее соломой из суеверий и выставил в витрине: «Кушайте, господа литераторы, не обляпайтесь».
Даль смотрел на нее с ужасом, словно перед ним сидел не девяностосантиметровый филолог, а само безжалостное время.
– Я… я хотел как лучше… Я всю жизнь положил…
– Да все мы что-то положили, – отрезала Пушкина, чувствуя, как реальность начинает потихоньку пошатываться. – Труд твой велик, не спорю. Но мотивы, Володя, мотивы… Чистый, рафинированный мизантропический цинизм под маской народолюбия. Ладно, пиши свое «ловкосилье». Мне пора. Завтра девятому «Г» объяснять, почему твое «себятничество» – это их главное жизненное кредо.
Она моргнула. Запах дегтя улетучился.
Александра Сергеевна снова сидела в своей однушке. На тарелке лежал нетронутый рыжик, в лафитнике было пусто. Она тяжело вздохнула, аккуратно слезла со стульчика, подошла к зеркалу и поправила строгую блузку.
– Даль... великий человек, – проворчала она, убирая штоф в шкаф. – Такой же циничной гадиной был, как и я. Потому и остался в вечности.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях циничной училки.